Direkt zum Inhalt | Direkt zur Navigation

    Майя Лавринович: Социальный капитал vs социальное дисциплинирование

    ГИИМ: Доклады по истории XVIII века – DHI Moskau: Vorträge zum 18. Jahrhundert Nr. 2 (2009)

    Майя Лавринович

    Социальный капитал vs социальное дисциплинирование:

    Шереметевский Странноприимный дом и его обитатели в 1810–1811 гг.


    Abstract

    The article, based on archival sources, analyzes the demographic characteristics and social make-up of the residents of Count Sheremetev's almshouse in the years 1810 to 1811. Taking Pierre Bourdieu's theory of social space as a starting point while using his concept of "social capital," the author describes the life strategies of the almshouse residents with regard to their individual social experience and the alternatives to institutional care that they used. Specific examples show that the modern practices used by the administration of the almshouse – the use of a poverty test to determine actual need upon admittance to the institution - were not the application of disciplinary pressure on the needy. By studying the conflicts and negotiations between the residents and the administration, the author describes the social space formed by the actors themselves in their everyday interaction with each other.

    Резюме

    В статье, написанной на основе архивных источников, анализируются демографические характеристики и социальный состав обитателей богаделенного отделения Странноприимного дома графа Шереметева в 1810–1811-е гг. Отталкиваясь от теории социального пространства Пьера Бурдье и используя его концепт «социального капитала», автор описывает жизненные стратегии богаделенных, рассматривает их индивидуальный социальный опыт и использовавшиеся ими альтернативы институциональному призрению. На конкретных примерах показывается, что применявшиеся администрацией Странноприимного дома модерные практики – освидетельствование бедных при приеме в богадельню – не оказывали дисциплинирующего воздействия на нуждающихся. Изучая конфликты богаделенных с администрацией и переговоры, которые они вели, автор делает попытку описания социального пространства, формируемого самими акторами через взаимосвязи на уровне повседневной жизни.

    Введение *

    Постановка проблемы

    <1>

    В распоряжении историка находится не так много источников, которые позволяют рассмотреть людей эпохи Нового времени вблизи, причем увидеть их не оторванными от привычной для них реальности, а глубоко в ней укорененными. Однако описать прошлое как социальное пространство, в котором обитало множество действующих лиц истории, не так просто. Изучая документы Странноприимного дома графа Шереметева начала XIX в., убеждаешься в правоте тезиса американского историка Элис К. Виртшафтер: в русском до-индустриальном обществе как идентичность разных групп, так и социально-экономические реалии, не соответствовали правовым нормам 1 , то есть структуры и жесткие границы, которые можно было бы определить как «социальную систему», отсутствовали 2 . Социологический взгляд на обитателей Странноприимного дома еще больше убеждает в том, что социальное пространство эпохи сложно охарактеризовать через «большие категории» сословной стратификации 3 . Больший эвристический потенциал имеет концепт «промежуточной социальной страты» ( intermediate social stratum ) – аналога «среднего класса», который использует американский историк Александр Мартин. Основываясь на петициях о возмещении убытков, причиненных москвичам пожаром 1812 г., он изучает экономический статус, уровень потребления и стиль жизни определенного круга московских жителей начала XIX в. 4 В основе его подхода – конструирование сообщества на основе индивидуального социального опыта и стиля жизни.

    <2>

    Именно в описании, идущем «снизу», в противоположность схеме, накладываемой на структуры минувших эпох с высоты опыта более поздних поколений, лежит, на мой взгляд, ключ к изучению общества прошлого. Такого рода анализ позволяет разделить большую проблему изучения социального пространства Российской империи на менее масштабные и более решаемые вопросы. Один из них – социальная структура городского населения, в первую очередь – самого многочисленного, но и самого закрытого с точки зрения имеющихся (точнее, не имеющихся) в распоряжении исторических источников слоя – городской бедноты. Важность изучения нижних слоев городского населения подчеркивают многие исследователи, например, английский историк Томас Зоколл, который заканчивает одну из своих статей призывом к коллегам из разных стран собрать как можно больше источникового материала, касающегося домовых сообществ и семей бедноты 5 . В своей работе я пытаюсь проанализировать один из «социальных миров» империи – обитателей богадельни Странноприимного дома, объединенных общим социальным и отчасти культурным опытом и экономическим статусом, – с точки зрения связей и отношений, изнутри формировавших городской социум.

    Метод

    <3>

    Немецкий историк Юрген Шлюмбом, исследуя связи, скреплявшие сельское общество в XVIII XIX вв., пишет, что, во-первых, надо «попытаться подойти к мужчинам и женщинам былых эпох … как к действующим лицам со своими целями и возможностями. И во-вторых, лучше понять солидарность и напряженность, стабильность и гибкость, существовавшие в рассматриваемом обществе, изучая социальные отношения в тех разнообразных разрезах, которые при макроанализе не попадают в поле внимания» 6 . Такой подход лишает смысла характерные для науки еще 30–40 лет назад метаповествования, в основе которых лежат нормативные компоненты и направляющие идеи веберианской социологии как средства объяснения модернизационных процессов, в том числе знаменитые «процесс цивилизации» и «социальное дисциплинирование» 7 . Поставив себе на службу современную социологию, историческая наука ушла от дихотомических и одномерных представлений об обществе прошлого, от свойственных работам М. Фуко постструктуралистских попыток описания «языка власти» как инструмента подавления индивида. Историки ставят вопросы о родственной, клановой и соседской солидарности в Европе раннего Нового времени, о значении семейно-родственных структур в формировании общества Нового времени, реконструируют связи и взаимодействия на микроуровнях – расширенной семьи, общины, прихода 8 .

    <4>

    Обращение к вопросу о социальных структурах в среде городской бедноты открывает перед историком возможности изучения новых для российского исторического контекста проблем. Большинство исследователей, обращающихся к истории повседневности, ограничиваются горизонтами самой повседневности, не позволяющей без соответствующего инструментария составить представление об обществе прошлого и его структурах – как определявших повседневную жизнь, так и определявшихся самими людьми как действующими лицами – агентами – истории. Тезис о том, что агенты обладают активным восприятием мира и конструируют собственное мировоззрение под опосредованным давлением социальной структуры, разработал как часть своей теории социального пространства французский социолог Пьер Бурдье 9 . В его схеме социальный мир не предстает как полностью структурированный и навязывающий любому воспринимающему субъекту прототипы собственной конструкции. Социальный мир может быть назван и построен различным образом в соответствии с различными принципами видения и деления (экономического или этнического, например) 10 . Через распределение свойств социальный мир представляется как символическая система, пространство статусных групп, характеризующихся различными стилями жизни. Таким образом, восприятие социального мира есть продукт двойного структурирования. Со стороны объективной, оно социально структурировано, поскольку различные свойства агентов или институций имеют неравномерную вероятность в своих сочетаниях; со стороны субъективной, оно структурировано в силу того, что схемы восприятия и оценивания, в особенности те, что вписаны в язык, выражают состояние отношений с символической властью 11 .

    <5>

    Концепция построения социального пространства, предложенная Бурдье, позволяет изучать разнообразное городское население прошлого («множество людей, которые в историографии до сих пор оставались безымянными», по выражению историка Ю. Шлюмбома) не «просто как жертв или как пассивные объекты крупномасштабных и экономически и социальных эволюционных процессов» 12 , а как действующих субъектов истории, самостоятельно выбирающих ту или иную стратегию поведения. Возможности выбора и жизненные шансы в каждой ситуации определяются ресурсами, имеющимися в распоряжении индивида, в том числе типом семьи и хозяйства 13 , а ценностные установки индивида определяют главные жизненные цели и формируют ментальности, выражаясь в специфическом габитусе, или моделях образа жизни. При этом, как утверждает немецкий историк Мартин Дингес, возражение. что в до-индустриальном обществе возможностей выбора стиля жизни не существовало или что они существовали только у высших слоев общества, опровергается эмпирически 14 . Если стиль поведения, согласно Бурдье, детерминируется решениями самих действующих лиц, с учетом экономического, социального положения и усвоенных культурных навыков, то стиль жизни – более общая категория, это устоявшийся тип решений, принимаемых индивидами или группами, делающими выбор из предлагаемых им обществом вариантов поведения 15 . Ресурсы, которыми располагают индивиды в своем выборе, Бурдье описал через три формы капитала: социальный, экономический и культурный, связанные между собой и преобразуемые один в другой 16 . Современные историки-антропологи (Мартин Дингес, Юрген Шлюмбом, Ханс Медик, Дэвид Сэбиан) в той или иной степени используют эту парадигму в своих исследованиях, отказываясь, однако, от равенства всех трех форм капитала и предлагая культурный капитал в качестве интегрального, или медиума, воспринимающего воздействия со стороны прочих сфер (в т.ч. политической и религиозной) и в то же время их структурирующий 17 .

    <6>

    В своем исследовании я ориентируюсь на работы М. Дингеса, предложившего новый тип культурно и социально ориентированной истории повседневности ( Alltagskulturgeschichte ), отталкивающейся от социологии П. Бурдье. Согласно последнему, способы поведения индивидов в борьбе за раздел социальных ресурсов индивидуальны и вариативны в зависимости от групповой принадлежности, но никогда не произвольны. В силу этого Дингес пытается сгруппировать различные индивидуальные образцы поведения, тесно связанные с экономическим, культурным, политическим и социальным капиталом этих субъектов, в «стили поведения», а эти в свою очередь – в стили жизни индивидов либо групп (реконструкция чужого мира считается иллюзией и не предполагается) 18 . Теория стилей жизни, соединяя микро- и макроуровень исследования, способствует выявлению структурообразующего эффекта поведения индивидов и групп, а также обратного воздействия социальных структур на поведение людей 19 .

    Историография и источники

    <7>

    Особенность изучения российского материала состоит в несколько иной структуре и объеме сохранившихся источников, где историк может обнаружить эти связи. Однако и эти источники позволяют выйти за пределы простой описательности и просвещенческого стремления к унификации и монологичности социального устройства, в частности, преодолеть то маргинальное положение, в котором в российской науке находится так называемая «история благотворительности и общественного призрения». На недостатки существующих исследований указала (хотя и не смогла их в полной мере преодолеть) Н.В. Козлова в своей статье 2004 г. Предметом исследования, по мнению историка, должны стать «сами жители столицы», «требующие заботы», а в его центре должен находиться «механизм определения их в богадельни, социальный и половозрастной состав богаделенных нищих…» 20 . Из работ, выводящих на новый уровень в изучении социальных структур, следует отметить работы А.Б. Каменского Повседневность русских городских обывателей и О.Е. Кошелевой Люди Санкт-петербургского острова Петровского времени 21 . Авторы этих монографий стремятся не только описать городскую среду, но и выявить представления и культурные нормы, определявшие взаимоотношения и стратегии поведения обывателей в начале XVIII в.

    <8>

    Основным источником для моего исследования служат годовые журналы заседаний Совета Странноприимного дома графа Шереметева, хранящиеся в Центральном историческом архиве Москвы (далее – ЦИАМ). Совет Дома заседал под председательством главного смотрителя; в состав Совета входили три его помощника, главного врача Якова (Джеймса) Кира и священника Отрадинского. Журналы велись начиная с 1810 г. – года открытия Дома; в них записывались решения Совета относительно приема в богадельню и на службу в Дом, расходов на покупки, достройку и ремонт Дома, пошива одежды и белья для богаделенных и больных, расходов на лекарства для аптеки и больницы, выплаты жалованья служащим и работникам. В журналах отразилось содержание и не отложившихся в фонде Дома в ЦИАМе прошений от московских жителей о приеме в богадельню и на работу в Дом. Как отмечают историки, одна из проблем такого рода источников – та, что действующие лица в них появляются зачастую лишь единожды, поэтому приходится фиксировать стили поведения не индивидов, а целых родовых кланов, профессиональных либо сословных групп или слоев 22 . Формируя «эмпирические классы», чей стиль поведения или жизни изучается, следует учитывать структуры распределения ресурсов – гендерные, классовые, сословные и другие в исследуемом обществе 23 . Эту особенность источника я учитываю и использую в своем исследовании.

    <9>

    Подчеркну, что Странноприимный дом я рассматриваю как явление, принадлежащее XVIII веку: будучи задуман не позднее начала 1790-х гг. 24 , он был создан умами и руками людей века Просвещения. Высочайшее разрешение на его открытие последовало в 1803 г., когда император Александр I утвердил Учреждение и штат Странноприимного в Москве дома, заводимого иждивением… графа Шереметева 25 . Дом оставался в первые десятилетия учреждением закрытым 26 , все решения, касавшиеся вопросов повседневного существования учреждения, быта и дисциплины, принимались, по крайней мере, до совершеннолетия Дмитрия Николаевича Шереметева (в 1824 г.) главным смотрителем или Советом во главе с ним 27 . Подотчетен главный смотритель был сначала самому Н.П. Шереметеву, а после смерти графа в 1809 г. и до совершеннолетия его сына Д.Н. Шереметева – «попечителю» Василию Сергеевичу Шереметеву. Руководил учреждением – в качестве управляющего домовой канцелярией графа Шереметева и смотрителя за строительством с 1794 по 1806 г. и в должности главного смотрителя 28 с 1807 г. по 1826 г. 29 – Алексей Федорович Малиновский (1762–1840), историк, сотрудник Коллегии иностранных дел, археограф, собиратель древних рукописей.

    Странноприимный дом графа Шереметева как новый тип учреждения призрения: модерные практики на службе призрения

    <10>

    Согласно штату, богадельня Странноприимного дома могла принять 100 человек «обоего пола и всякаго звания неимущих и увечных», еще 50 – больница «для безденежного лечения в оной так же всякаго состояния бедных» (ст. 1). В богадельне «сто человек неимущих всякаго звания довольствуемы будут жилищем, пищею, платьем и всякими потребностями жизненными». При этом в числе «сих ста человек богаделенных будут содержаться пятьдесят неизлечимо больных и увечных, пятьдесят же престарелых лишенных всякаго пристанища» 30 . Однако при записи богаделенные делились не по физическому состоянию, а по половой принадлежности: 50 человек находились в женском отделении и 50 – в мужском; возникавшая вакансия заполнялась в соответствии с полом выбывшего богаделенного.

    <11>

    А.Ф. Малиновский, по всей видимости, оказался перед неразрешимой имевшимися на тот момент средствами проблемой: кто достоин помещения в богадельню, а кто – нет? Ведь речь шла о создании, как писал сам Малиновский, «новаго и не имеющаго образца заведения, Дома, милосердию посвящаемаго» 31 . Согласно статье «О должности Главного Смотрителя», именно главный смотритель отвечал за то, чтобы «каждый требующий вспоможения не по одной токмо бедности, но и по безпорочному своему поведению, достоин был оказываемаго милосердия, чтоб сие заведение отнюдь не послужило приютом праздности, и чтоб наглый тунеядец не похищал от руки благодетельной то, что назначено отцу семейства». 32

    <12>

    Более точно эту мысль А.Ф. Малиновский выразил в своем представлении Н.П. Шереметеву 11 января 1807 г.:

    «Заведение дома, милосердию посвященнаго, требует того, чтобы к благоустройству онаго способствующее заблаговременно было придумано, чтоб всякое ощутительное злоупотребление отвращалось недреманною осторожностью и чтоб назначаемое для бедности не послужило пищею прихотям ненасытным. Самое сердоболие должно подчинить холодной разсудительности, чтоб хитрые и развратные тунеядцы, возбудив мгновенное сострадание, не навлекли на Дом Странноприимный нарекание оплошности». 33

    <13>

    Как следствие, инструментом отбора призреваемых стало эксплицированное здесь разделение бедных на «достойных» и «недостойных», достигавшееся методом освидетельствования. К сожалению, неизвестно, что подтолкнуло к этому решению А.Ф. Малиновского и Н.П. Шереметева, что послужило им образцом; о родстве нового учреждения призрения с западно- и центрально-европейскими госпиталями может косвенно свидетельствовать само название дома – Странноприимный, являющееся переводом-калькой слова «госпиталь» (лат. hospes, hospitalis): так назвались учреждения, практиковавшие одновременно помощь «достойным» нуждающимся и лечение неимущих. Само «освидетельствование» бедных было известно в европейском институциональном призрении – регулярной помощи членам общины денежным пособием или натуральными раздачами – с начала Нового времени. В основе метода лежали так называемые «дискриминация» – на основе принадлежности к общине и поведения – и «исключение» – здоровых, трудоспособных и ведущих «аморальный» образ жизни. Здесь проходил водораздел между средневековой благотворительностью (раздачей милостыни) 34 и модерным типом помощи бедным 35 . Постоянное проживание нуждающегося в помощи в той или иной общине означало ручательство за него со стороны других лиц, возможность наблюдения и надзора за ним 36 , поскольку условием оказания помощи было повиновение властям, благочестие и трудолюбие, то есть соответствие – с учетом небольших различий – католическим или протестантским стандартам поведения (одним из «воспитателей дисциплины» называл попечение о бедных Макс Вебер 37 ). Разумеется, имевшиеся способы проверки были несовершенны. Поэтому, чтобы избежать хотя бы самых грубых злоупотреблений, были разработаны и опробованы разнообразные техники проверок: например, посещения на дому, визиты приходского священника, контроль за пребыванием в госпитале и присутствием на церковных службах; кроме того, составлялись именные списки всех нуждающихся в помощи, изучались и проверялись условия их жизни 38 . О том, что не следует переоценивать эффективность контроля за бедными, получавшими помощь, и о том, как удавалось беднякам избегать проверок чиновников, пишет в своей работе немецкий историк Роберт Ютте 39 .

    <14>

    Описанные модерные практики не были чужды России раннего Нового времени, по крайней мере, на уровне законодательства. Дэниел Кайзер обнаруживает первое упоминание о надзоре за нищими и принуждении трудоспособных к работе в постановлении церковного собора 1681/1682 г. В петровском законодательстве – начиная с 1701 г. – принцип разделения на «достойных» и «недостойных» бедных проводился уже со всей очевидностью, включая требование ежемесячной инспекции московских богаделен (1710 г.) и попытку переписи бедных по всей империи в 1720–1721 гг. 40 Однако, как подчеркивает в своем исследовании Эйдил Линденмейр, русский традиционный менталитет, даже в XIX и начале ХХ в., отличался укорененностью в нем представления о бедных, нищих и даже преступниках как о несчастных, достойных жалости и помощи; в силу этого они заслуживали сострадания, а не наказания как бездельники или нарушители общественного порядка. Помощь им была делом совести, а не гражданской необходимости 41 .

    <15>

    На этом фоне Странноприимный дом, требуя от желающих поступить в него свидетельств об их «добропорядочности», проводил в жизнь модернизационный принцип: добровольность вступления в Дом должна была сопровождаться добровольным же подчинением установленным правилам. Таким образом, учреждение порывало с традицией, связывающей призрение с церковью и в целом с той стороной православной и национальной идентичности, неотъемлемой частью которой было милосердие в виде раздачи милостыни 42 . Конформное поведение и лояльность богаделенных были непременным условием предоставления помощи в Странноприимном доме. Сама администрация подчеркивала, что Дом не был исправительным, репрессивным или карательным учреждением: «Если же кто из них [богаделенных] найдет выгодное себе пристанище, то объявив желание свое Главному Смотрителю, немедленно отпущен быть имеет; но платье и все что при нем было, Учредителю принадлежащее, остается в доме для поступающаго на его место» 43 . Этот принцип неукоснительно проводился в жизнь. Лишение богаделенных их паспортов при вступлении в Дом 44 и подразумевавшееся само собой отсутствие у них других источников пропитания создавало впечатление полной зависимости призреваемых от Странноприимного дома.

    <16>

    Однако даже обладавшие необходимыми качествами, будучи приняты в Странноприимный дом, не могли односторонне пользоваться услугами учреждения. В ответ на оказываемую им помощь призреваемые принимали на себя обязательства, в известность о которых они ставились уже при заполнении официального прошения о приеме: «…обязуясь с своей стороны все установленныя правила безпрекословно наблюдать и в должном повиновении у Начальства состоять» 45 . Согласно статье XVIII Учреждения «Об обязанностях богаделенных обоего пола, живущих в сем доме»,

    «Богаделенные обоего пола … снабжаются всем нужным на щет Учредителя, и обязаны как платье, так и все доставленное им сберегать в чистоте и опрятности. Пачеж всего должны быть во всяком повиновении не только у Главнаго Смотрителя и помощников его, но так же и у старост и старостих; жизнь вести смиренную, миролюбивую и непраздную, удаляясь от всякаго порока; без позволения Начальства отнюдь из дома не отлучаться; … дневать очередно на кухнях для присмотра за ключниками и поварами, чтоб не было кражи, или какого злоупотребления, и чтоб пища как можно лучше приготовлялась; в праздничные и воскресные дни, или когда бывает служба Божия, ходить в церковь, для принесения Подателю всех благ должнаго благодарения и усердных молитв; заниматься по возможности пристойным рукоделием, к чему будут им поданы способы. …» 46

    <17>

    Таким образом, от богаделенных требовалось соблюдение как внешнего порядка, включая организацию дежурств, работу в меру сил, – так и внутреннего, выражением которого было повиновение начальству и «смиренная, миролюбивая и непраздная» жизнь – «удаляясь от всякаго порока». За поведение богаделенных и порядок в Доме отвечал первый помощник главного смотрителя (в 1804–1810 гг. – майор С.М. Соймонов, в 1811 г. – майор К.К. Валлерьян): «[Первый помощник] Наблюдает благочиние в целом доме, чтоб при общем столе сохраняема была благопристойность; чтоб между живущими не происходило никаких безпорядков, ссор и кольми паче пиянства; чтоб все прислужники исполняли свою должность в точности и без упущения; …» 47

    <18>

    Порядок вступления в Дом был по меркам того времени в высшей степени формализован. А.Ф. Малиновский составил формуляры прошений и свидетельств о бедности и добропорядочном поведении. Прошение и свидетельство, заполненные просителем или, в случае неграмотности, третьим лицом, адресовались на имя главного смотрителя 48 . Судя по сохранившемуся в фонде Странноприимного дома прошению княгини О.И. Агишевой 1810 г., эти документы, представлявшие собой отпечатанные в типографии бланки с прóпусками, куда претенденты вносили свое имя, возраст и обоснование просьбы о предоставлении помощи («я пребываю без пристанища и по старости лет своих не могу трудами доставать никакого пропитания» 49 ), были довольно стандартными по содержанию и несли лишь незначительную информацию о просителе. После публикации Учреждения в 1803 г. Малиновскому начали поступать первые прошения об определении в богадельню и денежной помощи 50 . До 1807 г. поступило 196 прошений 51 , о чем сам Малиновский писал в начале 1807 г.: «В течение трех лет многие бедные люди являлись к мне с письменными и словесными просьбами о разных вспоможениях. Ни отказывать им, ни обнадеживать я права не имел, а записывал только для памяти имена их, а некоторых при удобном случае освидетельствовал». 52

    <19>

    Сколько просителей было освидетельствовано лично А.Ф. Малиновским, сказать сложно, но в представлении, поданном им Н.П. Шереметеву в 1807 г., содержались отзывы о каждом. В 1808 г. он прислал графу в Петербург «реестр по алфавиту прозвищ» с собственными замечаниями против имени каждого 53 . В марте 1810 г. третьим помощником смотрителя, отвечавшим за «общественные вспоможения», то есть за всю благотворительную деятельность Дома – как внутри него, так и вовне (выдачу пособий бедным ремесленникам, пенсий чиновникам, приданного бедным невестам), – был назначен майор Крестьен Карпович Валлерьян. Именно он «освидетельствовал» основную массу претендентов на поступление в богадельню весной 1810 г. «…Когда поручено будет ему [третьему помощнику] от Совета разведать о добропорядочном состоянии тех людей, которые испрашивают милосердаго пособия, то наблюдать, чтоб со стороны их не употреблено было какого подлога и чтоб удостоверяющие о них обыватели сами были отнюдь не подозрительны» 54 .

    <20>

    Открытие Странноприимного дома, неоднократно переносившееся в течение первого десятилетия XIX в., состоялось 27 июня 1810 г. Окончательные списки будущих богаделенных начали составлять в апреле 1810 г. Какую-то часть претендентов составили те, кто был освидетельствован А.Ф. Малиновским в 1803–1806 гг. 55 На одном из первых заседаний Совета Странноприимного дома, 15 апреля 1810 г., были заслушаны две ведомости «о всех просящихся в богадельню дома Странноприимнаго в число ста человек» мужчин и женщин «с приложением копий с паспортов, извещений и разных о них записок и сто печатных форм прошением и свидетельством». Третьему помощнику, К. Валлерьяну, в соответствии с его должностью было поручено, «разведав о добропорядочном состоянии всех просящихся в богаделенное отделение бедных, представить Совету чрез две недели прозьбы их или самими или за них подписанные с свидетельствами и мнением его» 56 . Общее число «просящихся» неизвестно, однако Валлерьян едва успел представить ведомости к открытию Дома (обследовать он должен был как минимум около сотни человек, не имея лошадей для передвижения по городу: в своем рапорте от 25 ноября 1810 г. он сообщал, что «по неимению казенных лошадей для объезду всех просящих вспоможения от дома Странноприимнаго, которыя жительствуют в разных отдаленных местах, нанят им был извощик Иван Яковлев с коим и ездит он за договорную с ним цену двадцать пять рублей» 57 ).

    Основные демографические характеристики и социальный состав богаделенных Странноприимного дома в 1810–1811 гг.

    Демографический фактор и структурные особенности бедности

    <21>

    Готовые ведомости К. Валлерьян представил только 21 июня, за неделю до открытия Дома. В списки, которые утвердил Совет, было внесено 38 мужчин и 50 женщин 58 . Таким образом, женские вакансии в богадельне оказались заполненными, в отличие от вакансий в мужском отделении. Неясно, свидетельствует ли это о том, что среди мужчин оказалось много «недостойных» или что прошений от женщин о принятии в богадельню было подано значительно больше пятидесяти, в то время как от мужчин – меньше. Следует учесть, что превышение числа женщин, которым оказывается помощь, над количеством мужчин было характерной чертой институционального призрения: в различных городах Европы в раннее Новое время число женщин – получательниц помощи – превышало число мужчин в 2–4 раза 59 . Это связано с демографическими и гендерными факторами. М. Дингес отмечает, что доля женщин среди нуждавшихся была выше, чем их средняя доля в населении. Историк связывает этот факт с более низким уровнем образования среди женщин и большей подверженностью различным нагрузкам в силу их социальной зависимости. В то время как экономическая безопасность для женщин была возможна почти исключительно в браке, частой причиной бедности женщин была смерть супруга, а превосходство женщин по продолжительности жизни в два раза понижало их шансы на повторный брак в сравнении с мужчинами 60 (по данным для второй половины XIX в. в России в повторный брак вступало около 23% мужчин и лишь 4% женщин 61 ).

    <22>

    Как показывают современные исследования, между семейными структурами общества и системами помощи бедным существовала непосредственная корреляция: именно демографический режим общества, модели брачности ( marriage patterns , Heiratsmuster ) и семейные структуры, варьировавшиеся от региона к региону, являются определяющими для анализа феномена бедности в каждом из обществ 62 . Основной демографической чертой феномена бедности является ее так называемый циклический характер ( lifecycle poverty ) 63 . Считается (по крайней мере, для выраженной модели северо-западного типа, как она описана британским историком-демографом Питером Ласлеттом), что люди особенно подвержены бедности в период, следующий за вступлением в брак, и в пожилом возрасте 64 . Одним из первых подступов к этой проблеме на российском источниковом материале является работа американского историка Д. Кайзера, исследовавшего демографические характеристики и структуры домохозяйств бедняков в некоторых города Центральной России начала XVIII в. 65

    <23>

    Бедность была структурной чертой эпохи раннего Нового времени 66 . В демографических, экономических и социальных условиях раннего Нового времени обнищание было для бедных постоянной угрозой, поэтому европейские исследователи структур раннего Нового времени ищут ответа на вопрос, каким образом бедные выживали в условиях структурной безработицы, голода и эпидемий 67 . Изучая эту проблему, М. Дингес обнаружил, что в госпиталях, учрежденных в Бордо во второй половине XVI – начале XVII в. для призрения бедных, основную часть обитателей (до 93%) составляли пришлые бедняки – как правило, мигранты из сельской местности, причем в основном – молодые мужчины 68 ; всего же госпитали Бордо были в состоянии принять от 0,15% (1525 г.) до 1,9% (1675 г.) городского населения, в то время как общественная потребность в помощи нуждающимся было значительно выше 69 . Ответ на вопрос о том, как же выживала основная масса городского населения, историк нашел, изучая структуры домохозяйств Бордо: горожане в своей повседневной жизни были ориентированы на самопомощь, опирающуюся на «социальный капитал». Это понятие из социологии П. Бурдье Дингес использует для описания структур и отношений, позволяющих, за пределами экономической рациональности, выжить без попадания в зависимость от институтов социальной помощи. Социальный капитал аккумулирован в структурах домохозяйства, семьи, родства, в дружеском кругу, отношениях крестничества и тех, которые складываются на работе или между домовладельцами и съемщиками жилья. Такие отношения создаются в расчете на длительную взаимность и обеспечивают социальный кредит, поскольку дающий может рассчитывать, что в случае необходимости он получит ответную услугу 70 . О том, существовал ли этот ресурс в жизни московских жителей, как они использовали этот ресурс, до некоторой степени позволяют судить документы Странноприимного дома, приближая к представлению о структурах городского населения на эмпирическом уровне и о структурах самопомощи на рубеже XVIII и XIX вв.

    Возраст богаделенных

    <24>

    Несмотря на неравное количество мужчин и женщин, поступивших в богадельню Странноприимного дома при его открытии, численность отделений сравнялась в следующие месяцы: прошения о вступлении в Дом продолжили поступать, и в течение второй половины 1810 г. были приняты еще 29 человек, из них 24 – мужчины. В результате общее число принятых в 1810 г. к концу года составило 117 человек. За вторую половину года из Дома были исключены или уволены пять человек, один богаделенный умер. Превышение нормы на 11 человек объясняется скорее всего тем, что из принятых в Странноприимный дом в июне 1810 г., к открытию «явились» далеко не все.

    <25>

    К сожалению, о возрасте богаделенных систематических данных нет. По данным историка А.И. Виноградова, большинство были в возрасте свыше 50 лет 71 . Этот возраст был довольно значительным, особенно на фоне отмечаемой в городах XVIII в. высокой смертности, причем не только общей, но и возрастной 72 . Как утверждал Виноградов, Совет, обсуждая кандидатов, особенное внимание обращал на беспомощность, неспособность к труду, бедность и престарелые лета просителей 73 . Однако косвенные данные позволяют говорить о том, что определения «дряхлый», «хилый» и «престарелый», стандартные для прошений о приеме в богадельню, историк воспринимал буквально. Так, единственное имеющееся у меня в распоряжении прямое указание возраста, – 52 года из прошения княгини О.И. Агишевой. Как показывают другие документы из ее дела, Агишева ошиблась: в 1810 году ей должно было быть 58–59 лет 74 . Возраст 50–60 лет был обычным для получателей помощи в других городах Европы 75 . Приблизительный возраст богаделенных позволяют установить косвенные данные. Например, принятый в богадельню 16 июля 1810 г. отставной коллежский советник – чиновник VI ранга – Евграф Дмитриевич Аронов, служивший, согласно росписи адрес-календарей, по крайней мере до 1796 г., был в чинах с 1783 г. 76 Если первый чин он получил в 20 лет, то в 1810 г. ему было 47 лет, по крайней мере, едва ли больше 50. Однако он был принят в Дом «по старости и дряхлости» 77 . Второй аналогичный случай – коллежский секретарь Иван Михайлов (чиновник Х ранга), принятый 24 сентября 1810 г. Он получил первый чин в 1789 г. 78 По той же схеме в момент поступления в Странноприимный дом ему должно было быть около 40 лет. Возможно, поэтому он просит принять его только «по болезни» 79 , не ссылаясь на «старость» или «дряхлость». Несколько старше был записанный в июне 1810 г. надворный советник Андрей Беров, получивший первый чин в 1773 г., но еще в 1796 г. состоявший на службе 80 ; в 1810 г. ему могло быть уже около 60 лет. Разумеется, часто встречаются и действительно «дряхлые» и «неизлечимо больные» тоже имели место: несколько слепых священников были приняты 10 сентября без свидетельств, а только по предъявлении ставленых грамот, как и слепой канцелярист Хахлов 81 (по всей видимости, слепота была обычной болезнью священников и канцелярских служащих). Тогда же, 10 сентября, были приняты «отставной фейерверкер параличный» Прокофий Ломакин 82 , умерший в марте 1811 г. 83 , и бывший канцелярист Гаврила Лагутин – «по старости и пораличной болезни» 84 .

    Социальный статус богаделенных

    <26>

    Жизненный цикл не дает полной картины причин бедности в раннее Новое время. «Структурные» причины бедности изменялись и от одного региона к другому, в зависимости от доминирующего в каждом причинного фактора: низкой оплаты труда, болезни или пожилого возраста (за ними по распространенности следуют большая численность семьи и безработица) 85 . В распределении заработков играли свою роль сектор рынка и гендерное разделение видов труда 86 . В то же время доминирование среди бедноты тех или иных социальных групп, как показывает случай Странноприимного дома, необязательно отражается в социальном составе самих обитателей учреждения призрения.

    <27>

    По данным Б.Н. Миронова, городское гражданство, к которому он относит купечество, мещанство, посадских, разночинцев и раскольников, в населении городов России конца XVIII – начала XIX в. составляло около 35–38%, военное сословие – от 10 до 13%, чиновники (вместе с дворянами) – 3–3,5%, духовенство – 2,2% 87 , до трети населения городов составляло крестьянство 88 . По сравнению с этой схемой социальный состав богаделенных Странноприимного дома 89 несет на себе следы, с одной стороны, «первичного отбора» – прошения о приеме подал ограниченный круг людей, который неслучаен, но не поддается социологическому анализу, с другой стороны – отбора со стороны администрации Дома в соответствии с критериями, установленными Учреждением (по крайней мере, формально). Так, в богадельне Странноприимного дома посадские и разночинцы составили к концу 1810 г. 8,5% в обоих отделениях, чуть больше – в женском (10%). Среди богаделенных не было ни мещан, ни купцов (или членов их семей женского пола), потому, возможно, что эта группа населения обслуживалась приходским призрением 90 . Существенную долю, по сравнению с долей в городском населении, составляло духовенство: 15,4% (всего 18 человек, из них 9 человек были женами и вдовами из духовенства (16% женского отделения, в сравнении. с 14,5% мужчин духовного звания в мужском отделении) 91 .

    <28>

    Военные вместе с их женами и вдовами составляли 41% от всех богаделенных (48 человек); женщины из военного сословия – 40%, почти половину женского отделения. Примерно такая же доля отставных военных и их жен, по данным П.П. Щербинина, находилась в конце XVIII в. – первой половине XIX в. в богадельнях приказа общественного призрения в Москве и в провинциальных городах 92 . Определенную роль в том, что богадельня Странноприимного дома почти наполовину состояла из бывших военных и членов их семей, мог сыграть тот факт, что доля военных, проживавших в городах, во второй половине XVIII в. возрастала как абсолютно, так и относительно, достигнув в начале XIX в. 12% горожан 93 .

    <29>

    Военные и члены их семей (жены, вдовы, дочери) подразделяются на следующие подгруппы (в абсолютных числах):

    Военные:

    Мужчины

    Женщины

    ИТОГО:

    Унтер офицеры

    13

    6

    19

    Рядовые

    5

    5

    10

    Обер-офицеры

    8

    11

    19

    Всего:

    26 (42%)

    22 (40%)

    48 (41%)

    Среди военных-мужчин бросается в глаза преобладание нижних чинов – 13 человек из 26 (или 21% из принятых в мужское отделение), в то время как среди женщин преобладают жены обер-офицеров (11 из 22, или 20% от принятых в женское отделение), а самих обер-офицеров было в богадельне только 8 (13%). Значительное число обер-офицерских жен по сравнению с унтер-офицерскими можно объяснить тем, что женатых обер-офицеров в армии значительно больше, чем женатых унтер-офицеров ввиду разных материальных возможностей и статуса. Вдовы нижних чинов и рядовых меньше представлены в богадельне: после 40 лет они имели право на жалованье за погибшего мужа, а также на пособия на детей до достижения ими определенного возраста; сами же отставные солдаты и инвалиды не получали денежных пособий 94 . Возможно, свою роль в отсеивании этого социального слоя играли культурные факторы: с одной стороны, в силу низкого образовательного уровня информация о новой богадельне вряд ли могла широко распространиться в этой среде; с другой стороны, найти солдатских жен, отличавшихся «беспорочным» поведением, было нелегко.

    <30>

    Вторая по численности группа – чиновники и члены их семей – всего 30 человек – составили 26,5% обитателей богадельни; из них мужчин было 19 человек, или 30,5% от принятых в мужское отделение, а чиновниц – 11, или 20% из принятых в женское отделение богадельни в 1810 г. Отметим почти равные доли между классными и бесклассными чиновниками и членами их семей – 12% и 13,6% соответственно:

    Чиновники:

    Мужчины

    Женщины

    ИТОГО:

    Классные

    9

    5

    14 (12%)

    Бесклассные

    10

    6

    16 (13,6%)

    Всего:

    19 (30%)

    11 (20%)

    30 (26,5%)

    <31>

    Среди чиновников и военных в общей сложности 33 человека, или 28%, из 117 принятых в богаделенное отделение в течение 1810 г. имели чины по Табели о рангах (из них имевших чины военных и членов их семей – 14,5%, гражданских и членов их семей – 12%).

    <32>

    Таблица 1. Распределение богаделенных, принятых в 1810 г., по чинам по Табели о рангах 95 :

    Ранг

    Чин (гражд., военный) в к. XVIII – нач. XIX в.

    Мужчины

    Женщины

    Всего

    Итого

    V

    Стат. советник

    0

    2

    2

    2

    Бригадир

    0

    0

    0

    VI

    коллеж. советник

    1

    1

    2

    3

    Полковник

    0

    1

    1

    VII

    Надворный советник

    1

    1

    2

    3

    Капитан флота 2-го ранга; подполковник

    0

    1

    1

    VIII

    Коллежский ассесор

    0

    0

    0

    2

    Майор

    1

    1

    2

    IX

    Титуляр. Советник

    0

    0

    0

    0

    Капитан

    0

    0

    0

    X

    Коллеж. секретарь

    1

    0

    1

    1

    Штабс-капитан

    0

    0

    0

    XI

    Корабельный секретарь

    0

    0

    0

    0

    --

    0

    0

    0

    XII

    Губернский секретарь

    4

    1

    5

    5

    Поручик

    0

    0

    0

    XIII

    Провинциальный секретарь

    0

    0

    0

    5

    Подпоручик

    1

    4

    5

    XIV

    Коллежский регистратор

    2

    0

    2

    12

    Прапорщик; корнет (кавалерия)

    6

    4

    10

    ИТОГО


    17

    16

    33

    33 (28%)

    <33>

    Из таблицы видно, что чины мужей овдовевших женщин были выше, чем чины записанных в Дом мужчин – чиновников и офицеров; только в нижних классах Табели, с X по XIV, число мужчин, имевших чины, превышает число женщин – членов семей чиновников и офицеров (14:9). Важно отметить, что этот довольно значительно представленный в богадельне слой московских жителей, находившихся на гражданской и военной службе и имевших обер- и штаб-офицерские чины, в значительной степени совпадает по составу со «средним классом» (intermediate social stratum), описанным А. Мартином как «низший слой имущих классов: чиновники и офицеры низших и средних рангов, купцы, духовенство и состоятельные мещане» 96 . С точки зрения экономического статуса, полагает Мартин, бедными можно было назвать чиновников и офицеров, владевших только движимым имуществом на сумму от 300 до 800 рублей, а ниже по этой шкале располагались чиновники, отставные офицеры и солдаты, которые практически не имели собственности 97 . По всей видимости, прибежищем для представителей последней группы и стал Странноприимный дом: военные и чиновники (считая также унтер-офицеров, рядовых и канцеляристов без чинов), а также члены их семей составили около двух третей обитателей дома (41% и 26,5%, всего – 67,5%). Возможно, этот факт является в большей степени следствием отбора со стороны Дома. В своем определении от 21 июня 1810 г. Совет отмечает, что избраны богаделенные были «по неимуществу их, старости, значительной службы , [курсив мой. – М.Л.] дряхлости и болезням достоиными к принятию в дом странноприимный» 98 . Пребывание в богадельне Странноприимного дома, таким образом, стало своего рода заменой пенсии для тех, кто состоял на службе у государства. Обращает на себя внимание тот факт, что по результатам 1810 г. потери, хотя и незначительные, понесли именно группы военных и чиновников (на 0,5 и 1% соответственно). При этом абсолютная численность духовенства, группы посадских и разночинцев, а также «иностранцев» не изменилась, благодаря чему их относительная доля к концу 1810 г. выросла. Возможно, в этом проявилась бóльшая заинтересованность последних трех групп в институциональном призрении.

    <34>

    Таблица 2. Социальный состав принятых в СПД в 1810 г., муж. и жен., в % 99 :


    Военные и их жены/вдовы/ дочери, в %

    Чиновники и их жены/вдовы, в %

    Духовенство и жены/вдовы, в %

    Посадские (ремесленни-ки, цеховые, разночинцы)

    «Иностран-цы» в %

    Всего человек (муж. и жен.)

    абс.


    Июнь 1810

    II. п/год. 1810

    Июнь 1810

    II. п/год. 1810

    Июнь 1810

    II. п/год. 1810

    Июнь 1810

    II. п/год. 1810

    Июнь 1810

    II. п/год. 1810

    Июнь

    1810

    II. п/год. 1810


    45,5


    27,5

    24

    34,5

    12,5

    24

    9

    6,9

    9

    6,9

    88

    29

    Всего приня-

    тых в 1810 г.

    41

    26,5

    15,4

    8,5

    8,5

    117

    Всего на 31

    дек. 1810 г.

    40,5

    25,2

    16,2

    9

    9

    111

    Брачный статус богаделенных

    <35>

    О брачном статусе мужчин-богаделенных судить крайне сложно: он не указан в ведомости о поступающих в Странноприимный дом в июне 1810 г. мужчинах, поскольку не имел значения для определения их социального статуса. Нужно отметить, что, по крайней мере в XIX в., в среде чиновничества отмечается тенденция к снижению брачности. Причина такого необычного для России брачного поведения – вступления в брак в зрелые годы, – по мнению Б.Н. Миронова состоит в том, что многие чиновники жили исключительно на жалованье, поэтому женитьба в низких чинах означала для них понижение благосостояния ниже того уровня, который было прилично иметь дворянину-чиновнику. Как следствие, браки в среде чиновников были довольно поздними, заключавшимися по достижении значительного чина 100 . Это позволяет предположить, что из чиновников, весьма существенно представленных в Странноприимном доме (19 мужчин), многие никогда не состояли в браке. Судить со всей определенностью как о состоявших в браке можно только о шести священниках, принятых в 1810 г. Из этих шестерых четверо были, скорее всего, вдовцами, поскольку еще двоих приняли в богадельню вместе с их женами. Один из них – расстриженный священник Алексей Степанов (Лебедев). О причине его расстрижения администрации стало известно лишь в марте 1811 г., иначе нельзя объяснить его принятие в Дом: в 1808 г. «оной Степанов прислан был из Московской Духовной Кансистории за пьянство и невоздержную жизнь на рассмотрение в Московское Губернское правление» 101 . Кроме того, Совету стало известно, что в том же 1808 г. губернское правление отказало ему в выдаче паспорта, ссылаясь на указ Сената 1808 г. («расстриженным священникам пашпортов давать не велено») 102 . Неясно, как ему удалось пройти освидетельствование, ведь с формальной точки зрения он не был «достоин» принятия в Дом, непонятно и то, каким образом Степанов поступил в Странноприимный дом, не имея паспорта или ставленой грамоты – документа, с которым в Дом принимали священников и который должна была отобрать у него духовная консистория при расстрижении. Случай со Степановым показывает, что требовавшееся по «Учреждению» «освидетельствование» для поступления в Дом, если формально и проводилось, то было исключительно ненадежным средством отбора «достойных» призрения. Случай Степанова, получивший продолжение в 1811 г., является очевидным доказательством тому, что контроль за доступом в Дом не достигал своей цели.

    <36>

    Из 55 женщин, принятых в течение 1810 г., определенно были вдовами 31 человек; неясен статус тринадцати женщин, поскольку они обозначены как прапорщицы (трое), секретарша, губернская секретарша, солдатка, сержантка, подпорутчица и статская советница; также неясен статус «молдаванки», «малороссиянки», «иностранки» и «грузинки». Еще 8 обозначены «женами» без указания на вдовство. Из этих восьмерых по крайней мере у четверых обнаруживаются мужья в мужском отделении богадельни. Это жены двух священников – уже упомянутого Степанова и Ивана Дмитриева, жена дьячка Никиты Васильева и жена богаделенного унтер-офицера Алексея Тимофеева сына Шнырева 103 . Обнаружить супругов остальных четырех жен – камердинера императрицы, канцеляриста, драгуна и цехового мастера – в списках богаделенных не удалось. Кроме того, в родственных отношениях состояли «грузин» Иван Леонтьев Скваралидзев и Сакварализева (Скваралидзева) Аграфена Иванова. То, что она обозначена как «грузинка», говорит скорее о том, что это были отец и дочь.

    <37>

    Никогда не состояли в браке из 55 женщин только четверо: «девка-калмычка», дочь капитана флота 2 ранга, дочь лифляндского арендатора Анна Визина и, по всей видимости, «грузинка» Аграфена Скваралидзева. На это указывает обозначение женщин «девкой» или дочерью такого-то. Доля никогда не состоявших в браке женщин в Странноприимном доме очень высока – 7%. В принципе это противоречит демографическому поведению основной массы православного населения – всеобщей и ранней брачности, когда к 20 годам замужем были почти все женщины, за исключением калек 104 . Этот факт может объясняться спецификой Дома: возможно, кто-то из этих женщин действительно был нетрудоспособен; кроме того, статус троих из четырех незамужних женщин определялся их происхождением, свидетельствующем о том, что они были в городе пришлыми, а возможно, и неправославными. Несмотря на появившуюся в городе со второй половины XVIII в. тенденцию роста доли никогда не состоявших в браке 105 , обнаруженную Б.Н. Мироновым, факт такой высокой концентрации незамужних женщин в Доме свидетельствует об экстраординарном положении в обществе женщины, не состоящей в браке.

    По ту сторону дисциплины: переговоры, контроль и «репрессии»

    <38>

    Некоторое время назад для описания отношений культуры «верхов» и «низов» была предложена концепция «культурной негоциации» 106 , сменившая использовавшуюся в течение нескольких десятилетий теорию «аккультурации» 107 . В процессе переговоров (négociations, Aushandeln), шедших от жизненного мира (Lebenswelt) нижних слоев, пишет М. Дингес, создавались культурные смыслы, а культурные альтернативы изменялись в процессе их присвоения (интериоризации). Об этом свидетельствует эмпирический материал – жизненные стратегии городской бедноты раннего Нового времени, изучая которые Дингес пришел к неожиданному заключению: повседневность в экстремально неблагоприятных материальных условиях имела значительно больший дисциплинирующий эффект, чем вся европейская административная система попечительства о бедных, вместе взятая. Последняя умело и расчетливо использовалась заинтересованными в ней людьми 108 . Далее я рассмотрю это утверждение на материале Странноприимного дома, чтобы ответить на вопрос о том, как московские жители начала XIX в. интериоризировали предлагавшиеся им альтернативы, чем богаделенные отвечали на «заботу» о них в Странноприимном доме, насколько они в ней нуждались и как «вели переговоры» с администрацией?

    «Переговоры»

    <39>

    Первый фиксируемый в журналах Совета Странноприимного дома случай «переговоров» администрации с богаделенными относится к концу августа 1810 г. 23 августа умер прапорщик Иван Воронин (после себя он оставил «рубль серебром и тридцать копеек медью, да платье сертук, понтолоны, рубашку, платок шолковой, худыя сапоги и картуз»). 3 сентября первый помощник Соймонов представил Совету рапорт, в котором сообщил, что «заплачено сидельникам которые обмывали его [Воронина] 20 коп»; а вот «за чтение псалтыри богаделенныя требовали рубль медью, котораго однагож им не дано». Богаделенные, видимо, из духовного звания (священник, имевший право служить, среди них был только один – Иван Дмитриев; читать псалтырь мог и дьячок Никита Васильев), попытались потребовать от администрации привилегии – оплаты своего труда за чтение псалтыри над умершим; возможно, примером им послужили сидельники, получившие 20 копеек за обмывание покойного. Соймонов предлагал в дальнейшем возложить чтение над покойным псалтыри «на духовных богаделенных и на дьячка с пономарем которыя должностию обязаны исправить сие по своему званию. …Священникам и диаконам, не запрещенным священнодействовать, не будет затруднительным собратии своих отпевать соборне с штатным священником и провождать покойников до места погребения, не смея требовать за то никакой платы». Это предложение было утверждено Советом 109 , сумевшим, таким образом, пресечь попытки некоторых богаделенных из духовенства извлечь выгоду из своего статуса, вменив им же в обязанность, как и домовому причту, совершение необходимых церковных обрядов бесплатно в дальнейшем.

    <40>

    «Переговорными» по своей сути были должности старост, на которые назначались богаделенные. Эти должности были оплачиваемыми: за их исполнение четыре мужчины и четыре женщины, проживавшие в богадельне, могли получать жалованье: мужчины – по 9 рублей, женщины – по 6 рублей в год. Назначавшиеся администрацией Дома старосты – по двое в женское и мужское отделения богадельни и больницы, – согласно «Учреждению», должны были присматривать в больничном отделении за больными, а в богаделенном – за неизлечимыми больными, то есть за своими товарищами: «…наблюдать в покоях чистоту, опрятность и благоустройство; принимать отпускаемую с кухни для стола пищу тем из больных, которые не в силах выходить за общий стол; а в случае какого либо недостатка объявлять о том прямо Главному Смотрителю. За общим столом старосты сохраняют во всем порядок, тишину и благочиние» 110 .

    <41>

    Администрация, стремясь, по всей видимости, обеспечить лояльность и максимально гарантировать соблюдение «благочиния» в Доме, назначила в ноябре 1810 г. старостами и старостихами богаделенных, отличавшихся относительно высоким социальным статусом (хотя, видимо, администрация была ограничена в выборе физическим состоянием богаделенных): майора Зунта, корнета Леонтьева, священника Егора Федорова и унтер-офицера Костарева, надворную советницу Копьеву, гвардии-прапорщицу Воронцову, подпоручицу Назаревскую и священническую жену Ильину 111 . В среднем более высокий, по сравнению с основной массой обитателей Странноприимного дома, социальный статус старост заставляет предполагать, что им была отведена роль «культурных посредников» ( interm é diairesculturels ) между администрацией и основной массой богаделенных и лечившихся в больнице Дома, среди которых доля представителей нижних слоев населения была особенно большой 112 . Каких-либо следов деятельности старост в журналах Совета обнаружить не удалось, за исключением расписок в получении жалованья в 1811 г., из которых следует, что грамотными (или способными хотя бы написать свое имя), за исключением священника Федорова, были только гвардии-прапорщица Воронцова и надворная советница Копьева 113 .

    <42>

    Интересным с точки зрения «переговоров», которые вели призреваемые с администрацией Странноприимного дома, представляется случай увольнения из богадельни губернского секретаря Ивана Баранеева. Как доносил первый помощник С.М. Соймонов в рапорте от 19 октября 1810 г., богаделенный Баранеев «был отпущен в отпуск на неделю; но в срок не явился и [попросил] еще неделю; сыскан же в доме у своих родных и сего 19го числа в богадельню явился; напредь же сего его родныя любопытствовали узнавать в здешнем доме содержание богаделенным и о довольствии кушаньем, почему думать надобно что Баранеев остается здешним домом недовольным; а по продолжительной своей просрочке паче навлекает на себя подозрение».

    <43>

    По решению Совета 22 октября Баранеев был исключен: как за «самовольную отлучку», так и «для удержания других от своевольства и безстыднаго прихотничества» 114 . Содержание резолюции свидетельствует о том, что администрация Дома очень высоко оценивала свою деятельность, требуя лояльности от богаделенных, и при этом не собиралась терпеть суждений от призреваемых, а тем более от посторонних лиц – их родственников. С другой стороны, случай Баранеева говорит о том, что многие, даже годами ожидавшие открытия Дома, были разочарованы условиями, с которыми им пришлось столкнуться в недостроенном, плохо отапливавшемся и неважно снабжавшемся Доме – его бюджет был исчерпан задолго до конца года (о том, что «казна дома Странноприимнаго значительно уже изнурилась», говорил на заседании Совета встревоженный финансовым положением Дома В.С. Шереметев 23 декабря 1810 г. 115 ).

    <44>

    Пример не только взаимоотношений со Странноприимным домом, но и индивидуальной стратегии выживания в условиях крайне ограниченных материальных ресурсов (или вообще их отсутствия) дает сохранившееся в фонде Странноприимного дома «Дело об определении княгини Агишевой в богадельню». В 1803 г. княгиня Ольга Ивановна Агишева подала прошение в Московский Опекунский совет Воспитательного дома с просьбой о назначении ей вдовьей пенсии, поскольку муж ее «наконец скончался», а сама она не имеет «никаково пропитания после покоинаго своего мужа» 116 . Из копии указа об отставке ее мужа следует, что прапорщик князь Иван Никифорович Агишев, воевавший с 1770 г., участвовавший во взятии Бендер, затем в разгроме Запорожской сечи, ушел в отставку «за имеющимися болезнями» в 1777 г., 25 лет от роду, владея 50-ю душами 117 . Следовательно, скончался он в возрасте около 50 лет. По словам княгини, «после же его никакого недвижимаго имения не осталось»; о 50-и душах, которыми владел князь, она ничего не сообщает 118 . Для удостоверения ее личности и возраста ей было выдано свидетельство с указанием возраста – 51 год (примерно столько же, сколько и ее мужу). В свидетельстве также сообщается, что у княгини есть сын, князь Павел Агишев, 28 лет от роду, который «служит в армии в Танбовском пехотном полку порутчиком и к содержанию матери своей никакова способу не имеет». Карандашом приписано, видимо, в 1810 г.: «убит на сражении с французами 29 майя 1807». О том, чем жила княгиня после смерти мужа, сообщается: «Пропитание она княгиня имеет даянием от доброхотных дателей … Живет в Москве в наемной квартере… Детей при себе и кроме вышеписаннаго служащаго в полку сына более не имеет. … Поведения она вышеписанная княгиня чеснаго и в пороках дурных ни нахадилась. … Живет в приходе Федора Студита у повытчика консистории Г[осподи]на Смирнова…» (у Никитских ворот).

    <45>

    Из приписки на полях становится известно, что в 1810 г. она жила уже «у графа Григорья Сергее[вича] Салтыкова у Спаса на песках на Арбате» 119 . Когда переселилась княгиня во флигель к графу Салтыкову и почему, неизвестно. Однако очевидно, что в 1803–1810 гг., в период между смертью мужа и поступлением в Странноприимный дом, она выживала благодаря своему «социальному капиталу». Проживая до переселения к Салтыкову «в наемной квартере», она пользовалась милостью «доброхотных дателей», которые вовсе не были ее родственниками; также не связанный с нею узами родства Г.С. Салтыков поселил княгиню во флигеле своего дома. Ходатайствуя за княгиню перед А.Ф. Малиновским в апреле 1810 г., он сообщал, что княгиня Агишева ему «с очень хорошею стороны знакома», но находится «в совершенном убожестве». По словам Салтыкова, княгиня сама просила его снабдить ее письмом («робость как Вы знаете нищете свойственна»), «с которым б она могла предстать к вам [Малиновскому]» 120 . Это письмо прилагалось к прошению, написанному самой Агишевой:

    «Милостивый государь Алексей Федорович, Видя ваши ко мне щедрые милости имею вам своею записочкою объяснитца что я нимогла от совести моей вам доложить но я нахожусь ради празника сего безо всякаго моего прапитания и заплаты маей квартеры последние все залажила и будть все щедры отец и покровитель прилажите свое щедрое камне беднеишеи старание и остаюсь вечная ваша богомолщица княгиня Ольга Агишева» [без даты] 121 .

    <46>

    В апреле 1810 г. княгиня заполнила официальное прошение о вступлении в Странноприимный дом. Здесь княгиня сообщала, что «от роду» ей 52 года (вероятно, после смерти мужа она не вела счета своим годам: в прошении 1803 г. указан 51 год), что пребывает «без пристанища и по старости лет своих» не может «трудами доставать никакого пропитания». За княгиню, сославшуюся на «неумение грамоте и писать», подписался студент Поморцов 122 . Свидетельство о бедности и добропорядочном поведении было подписано генералом от инфантерии Александром Александровичем Чирковым и тем же графом Г.С. Салтыковым 27 апреля 1810 г. Они удостоверяли, что «она [княгиня Агишева] не имеет надежнаго себе пристанища и по старости своей пропитаться трудами рук своих не может; поведения благопристойнаго, а потому и признается нами достойною испрашиваемаго ею призрения» 123 . Княгиня Агишева была принята в Дом при его открытии 27 июня 1810 г., однако, как будет видно далее, оставалась там лишь полгода. Документы этого дела свидетельствуют о том, что на рубеже XVIII XIX вв. в распоряжении городского жителя, попавшего в тяжелые жизненные обстоятельства, находился целый ряд средств, к которым можно было прибегнуть, чтобы обеспечить себе относительно независимое существование, или – когда и они более не помогали – простое выживание в относительно сносных условиях.

    «Репрессии» vs. «приспособление»

    <47>

    Рассматриваемые далее конфликты богаделенных – княгини Агишевой и расстриженного священника Степанова – с администрацией Странноприимного дома не только говорят о том, что метод «освидетельствования» не мог выполнять задачу выявления «достойных» бедных и, как следствие, дисциплинирования через ограничение доступа к институционализированному призрению, но и показывают, что повседневность в эпоху Нового времени позволяла приспособить существующие альтернативы и навязываемые нормы к насущным потребностям «жизненного мира» ( Lebenswelt ).

    <48>

    В течение второй половины 1810 г. имя княгини Агишевой на страницах журнала Совета Странноприимного дома не появляется. Однако на первом же заседании Совета в 1811 г., 7 января, помощник С.М. Соймонов представил главному смотрителю рапорт, из которого следует, что надзирательница женского отделения Лагутина неоднократно жаловалась ему на некоторых женщин:

    «... богаделенки Вележева, Агишева, Назаревская и Заицова три дни во время его [Соймонова] болезни замечены были в пьяном виде… 1го сего Генваря нашел он за ужином принятых по бедности в богадельню Госпож Назаревскую и княгиню Агишеву; Назаревскую довольно веселую, но по крайней мере молчаливою; а Агишеву вздорную и совершенно пьяною, почему и просил ее, чтоб она потише разговаривала; но слова его ничего не подействовали, а ввели ее в большой азарт, что она после ужина кричала немалое к неспокойствию ее сотоварищей время; поступок Агишевой столь трогательный для дома предает на благорасмотрение Г[осподи]на Главнаго Смотрителя» 124 .

    <49>

    Смиренная и «робкая» (по словам Г.С. Салтыкова) вдова участвовала в пьянстве вместе с подпорутчицей Авдотьей Назаревской (кстати, старостихой), женой землемерского помощника Пелагеей Заицовой и коллежской советницей Прасковьей Вележевой. Обратим внимание, что все ее «подруги» находились с нею на одной ступени социальной лестницы: их мужья имели чины, а Заицова происходила «из дворян». Однако именно поведение Агишевой было расценено как самое возмутительное («трогательный» поступок): в то время как ее товарки были наказаны сравнительно легко – посажены на хлеб и воду на один день, – княгиня была исключена из Дома «за нетрезвость, дерзость и неповиновение к начальству» 125 , поскольку – с учетом неоднократных замечаний – ее проступок сочли повторным нарушением, за которое статья XVIII «Учреждения» предполагала исключение из Дома 126 . «Исполнение» по определению Совета было «учинено» в тот же день 127 . Взывавшая прежде к помощи бедная вдова-княгиня оказалась склонной к пьянству, вздорной и злостной нарушительницей спокойствия. Можно предположить, что источник откровенного неподчинения Агишевой начальству лежал в ее недовольстве условиями, предложенными ей Странноприимным домом; ее требования были, вероятно, завышенными по сравнению с теми возможностями призрения, которыми располагал Дом, и после некоторого времени, проведенного в Доме, княгиня перестала рассматривать его услуги как удовлетворительные для себя.

    <50>

    Пьянство и вызываемые им столкновения с администрацией – основная причина исключения богаделенных из Дома, если не считать случая «прихотничества», проявленного губернским секретарем Баранеевым. Менее чем через месяц после открытия богадельни, 23 июля, богаделенный отставной сержант Дмитрий Кочергин был найден служившим в Доме лекарским учеником

    «в кабаке что подле спаскаго флигеля [один из флигелей Дома], котораго [Кочергина] и приказал он Г[осподи]н Соймонов оттуда выгнать, но он не хотевши никого слушать заставил его за собою придти и оттуда вывесть, после ж сего поступка приказал он [Соймонов] сидельнику его раздеть и никуда не пускать; но он не удовлетворяясь сим, когдаж сидельник для нужды отлучился, вторично ушол и найден арапом Васильевым [один из служителей Дома] в кабаке с развращенными женщинами» 128 .

    <51>

    Интересно отметить, что Кочергин отправился в ближайший к дому кабак, и даже убежав из-под присмотра, вернулся туда же. Скорее всего, отставной сержант не находил ничего предосудительного ни в своем поведении, ни в привычной для него обстановке. Вскоре – в сентябре – за пьянство была исключена солдатка Татьяна Казакова. Она была «поймана с склянкою вина при возвращении ея из гостей; а по сему пороку в богадельне более быть не может». Совет определил исключить Казакову «за дурное поведение, в пример другим…» 129 . Однако, как показывают журналы Совета и другие документы, пьянство было неотъемлемой частью образа жизни, который вели обитатели Странноприимного дома, причем не только сами богаделенные, но и наемная прислуга и принадлежавшие Дому крепостные. Показательный случай произошел с богаделенным Андреем Беровым. Первый помощник Соймонов сообщал 3 декабря, что «богаделенный Г[осподи]н надворный советник Беров по неоднократным увещаниям его от пьянства воздержаться не может, быв отпущен 24го числа того м[еся]ца на одни сутки, но возвратился 26го уже ввечеру в пьяном виде – и думать должно что он принес с собою вина, потому что и на другой день был пьян и при том разругал всех и не дал во всю ночь своим товарищам покою» 130 .

    <52>

    В тот же день Беров был исключен из Странноприимного дома на основании XVIII статьи Учреждения . Об этом А.Ф. Малиновский велел сообщить попечителю В.С. Шереметеву в «семидневном рапорте», а рядом с решением об исключении Берова в журнале заседаний Совета приписал: «Богаделенным же о сем исключении объявить, дабы других удержать от таковых поступков» 131 . Интерпретация этой угрозы лежит в сфере социального: богаделенные не должны были сомневаться, что за пьянство неминуемо будет уволен любой, раз уж не было проявлено снисхождения к чиновнику VII класса в отставке. Доклада В.С. Шереметеву случай с Беровым, в отличие от предшествовавших увольнений, удостоился, по всей видимости потому, что ожидания, связанные у администрации Дома с высоким социальным статусом богаделенного (кроме того, потомственного дворянина, если не по рождению, то по службе), разошлись с поведением этого человека. В основе подхода, которым руководствовалась администрация, лежала модернизационная норма, выраженная в V статье Учреждения : «не по одной токмо бедности, но и по безпорочному своему поведению, достоин был оказываемаго милосердия» 132 . Странноприимный дом оказался тем местом, где модернизационные нормы приходили в столкновение с культурными нормами традиционного общества, не рассматривавшего пьянство как девиацию. По словам А.Б. Каменского, о пьянстве трудно говорить «как о культурно осуждаемом нарушении нормы» 133 . Следует отметить, что сама девиация (в том числе и ее криминальные формы) более не изучается исследователями исключительно в рамках истории маргинальных социальных групп 134 , а историки обнаруживают множество точек соприкосновения девиации не только с социальным статусом, но и полом как исторической категорией 135 .

    <53>

    Как показывают результаты анализа социального состава богаделенных (таблица 2), до конца 1810 г. в Странноприимном доме духовенство, «иностранцы», посадские и разночинцы – как мужчины, так и женщины – оставались в полном составе, в отличие от военных и чиновников. Это – в качестве гипотезы – позволяет говорить об особой заинтересованности первых групп в институциональном призрении. Из среды духовенства происходили три из четырех супружеских пар, принятых в Дом. Будучи выключены из посадской общины, церковнослужители и члены их семей могли рассчитывать только на институциональное призрение, если им не могли помочь приход или родственники. Это относится к дьячку Никите Васильеву и его жене, принятым в июне 1810 г. Сообщая в марте 1811 г. о смерти Васильева, первый помощник К. Валлерьян добавил, что его «указ» (паспорт), выданный Московской духовной консисторией, следует отдать его жене Афимье Павловой, «у которой виду [т.е. паспорта. – М.Л.] никакаго не осталось» 136 . История расстриженного священника Алексея Степанова дает другой пример – использования учреждения как альтернативной стратегии и приспособления институционального призрения к своим нуждам. В феврале 1811 г. Степанов, принятый в Дом в июне 1810 г., подал прошение попечителю Шереметеву (как отмечено в журнале, «миновав без всякой причины не только Совет, но и Главнаго Смотрителя и его помощников», чем «утруждал» попечителя) с просьбой «об отпуске его в Псковскую Духовную кансисторию для раздела имения» 137 . Следовательно, Степанов имел родственников, от которых он мог получить имущество по наследству. 26 февраля попечитель разрешил уволить Степанова на четыре месяца на очень выгодных условиях: «отобрав казенное имущество», но выдав ему «из суммы на богаделенное отделение положенной сколько причтется в 4ре месяца на одного человека по штату» 138 и оставив его место вакантным до возвращения. Однако к следующему заседанию Совета главному смотрителю и его помощникам стало известно, что Степанов был расстрижен «за пьянство и невоздержную жизнь» и передан в 1808 г. от Московской духовной консистории Московскому губернскому правлению. Следуя указу Сената 1808 г., – «лишенных звания священно-церковнослужителей, оказавшихся за старостию, болезнями и ранами ни к чему не способных, отдавать на пропитание их родственникам» – губернское правление передало Степанова в марте 1808 г. «на пропитание родственнику его, богородской округи села Богородскаго Красново тож дьячку Федору Иванову с таковым поручительством, что он Иванов за его Степанова поведением иметь будет наблюдение и прежним Своим званием именоваться не будет, также и платья священническаго носить не должен» 139 . Как Степанов поступил в Странноприимный дом, если должен был находиться вдалеке от Москвы и не имел «вида для прожития» 140 , неизвестно. Можно предположить, что он так и не доехал до своего родственника-дьячка и сумел остаться в Москве, прожив два года до открытия Дома с чьей-то помощью. В ответ на сообщенную Советом новость о Степанове, Шереметев 3 марта повелел «не давать ему от Совета никакаго вида», но чтобы Степанов «не мог чрез сие лишиться по наследству имения, то ежели пожелает ехать в вышеозначенную кансисторию, уволить его, изключив из числа богаделенных, с обнадеживанием, что естьли он возвратится не улучша своего состояния к пропитанию себя с женою и пожелает опять в богадельню, то принят будет» 141 .

    <54>

    Однако Степанов по каким-то причинам все еще оставался в богадельне, когда 15 апреля 1811 г. помощник Валлерьян представил Совету рапорт такого содержания:

    «… не однократно уговаривал он [Валлерьян] богаделенных священников, Загряжскаго, Трифоновскаго и растриженнаго Степанова, о воздержании себя от пьянства и вздоров; но они, а паче Степанов, которой не однократно отлучался из дому без всякаго дозволения, не только [не] удержались да и еще удвоили сию неблагопристойность, что и предает на благоразсмотрение Главного Смотрителя; ОПРЕДЕЛИЛИ: Священнику Петру Трифоновскому зделать в Совете строгой выговор за невоздержность его и соблазнительное поведение; а притом чрез перваго помощника прочесть и растолковать ему XVIII . Статью Учреждения; растриженнагож Священника Степанова и Загряжскаго из дома Странноприимнаго отобрав у них казенное платье изключить за невоздержность их; а паче Степанова за то что он, будучи отпускаем со двора, напивался пьяной и среди улицы показывая свои отзнобленныя пальцы просил у проходящих и проезжающих милостыню» 142 .

    <55>

    Для Степанова богадельня Странноприимного дома была в определенном смысле слишком «либеральным» учреждением: возможность законно уйти «в отпуск» – на один или несколько дней – позволяла ему вести привычный образ жизни и даже получать какую-то выгоду, прося милостыню (можно предположить, что сходным образом он выживал те два года, что прошли между его расстрижением и поступлением в Дом). Конечно, именно последний факт – попрошайничество богаделенного – был самым существенным прегрешением перед Странноприимным домом. Содержание рапорта показывает, что склонность к «невоздержанной жизни» никоим образом не исчезла у Степанова за почти год пребывания в богадельне: нормы и правила Дома, учреждения не репрессивного (в отличие, например, от Екатерининского богаделенного дома и смежных с ним работного и смирительного домов), были рассчитаны на интериоризацию определенного типа поведения («быть во всяком повиновении… жизнь вести смиренную, миролюбивую и непраздную, удаляясь от всякаго порока…» 143 ). Отметим, что, как и в случае княгини Агишевой, участвовавшей в пьянстве с близкими ей по социальному положению женщинами, священники в богадельне держались вместе (о далеко не примерном поведении духовенства упоминает в своей книге о Бежецке А.Б. Каменский 144 ). Получивший выговор за пьянство в апреле 1811 г. священник Петр Трифоновский был, как и Степанов, священником «бывшим», хотя и не расстриженным (о записи в Дом священника Загряжского данных найти не удалось). Однако впоследствии и он не избежал исключения: через полгода после описанного происшествия, на заседании 7 октября 1811 г., Малиновский сообщил, что по рапорту первого помощника (Валлерьяна) от 5 октября,

    «богаделенный, священник Петр Трифоновский, отлучался самовольно на три дни и явился в пьяном образе с сумнительными знаками на спине его платья , [подчеркнуто в документе. – М.Л.] а поелику сей поступок его не есть уже первый то, по XVIII статье учреждения о доме Странноприимном, оный священник из числа богаделенных навсегда изключается. Привесть сие в исполнение следует Г[осподи]ну первому помощнику на обыкновенном основании, отобрав у него казенное платье, а потому выдать ему подлинный указ или вид его» 145 .

    <56>

    Здесь, на мой взгляд, важно не столько то, что Трифоновский понес в результате наказание или оказался «недостойным» пребывания в Доме, сколько то, что он, как и Степанов, сумел прожить в Доме более года, не поступаясь своим образом жизни и обходя правила учреждения: до апреля 1811 г. никаких записей об их поведении в журналах Совета нет. Только весной 1811 г. выясняется, что Степанов «неоднократно отлучался из дому без всякаго дозволения», а «будучи отпускаем со двора», возвращался пьяным. Это показывает, что угроза санкции за нарушение нормы, не совпадающей со стилями поведения, не является достаточным условием выполнения нормы. Многие из обитателей благополучно выживали в Странноприимном доме немалое время, не отказываясь от своих привычек и стилей жизни, но используя учреждение призрения в соответствии со своими целями.

    <57>

    Как отмечает в своей работе М. Дингес – и как показывают приведенные примеры, – утверждение о «дисциплинирующем» воздействии, которое якобы оказывал контроль за доступом в учреждение призрения на тех, кто не был способен себя прокормить, весьма спорно. Естественнее будет предположить, считает историк, что когда вопрос действительно стоял о выживании, заинтересованные в помощи – больные, голодающие, нуждающиеся – могли, чтобы доставить удовольствие покровителям, просто сыграть немного смирения, и «дисциплинирующее» воздействие контроля за доступом в госпитали становилось возможным благодаря лицемерию 146 . Если добавить сюда очевидную невозможность достигнуть желаемого результата – предоставления помощи только «достойным» ее бедным, – не свидетельствует ли отказ некоторых богаделенных и дальше играть в это «смирение» о том, что они имели возможность выбора жизненной стратегии даже в условиях жесточайшей нужды?

    Выбор и независимость: социальный капитал в действии

    <58>

    Наряду с пятью исключениями из Дома во второй половине 1810 г. и тремя – в течение 1811 г., были случаи увольнения богаделенных «по собственному желанию». Первым уволился в декабре 1810 г. губернский секретарь Иван Колоколов 147 (к сожалению, неизвестно, куда или к кому он отправился); в конце февраля 1811 г. об увольнении попросила девица Анна Филиппова Пивова, дочь капитана флота 2-го ранга 148 . Известно, что «на содержание его у родственников» уволился в апреле 1811 г. рядовой Кирила Квасов 149 , а в мае – также к родственникам – пономарь Аким Максимов 150 . Некоторые из богаделенных с успехом вели «двойную жизнь», используя Дом только как один из источников помощи. Так, в мае 1811 г. первый помощник Валлерьян доносил главному смотрителю, что назначенные (в ноябре 1810 г.) старостихами «госпожи Копьева и Воронцова нередко отпрашиваются из богадельни к родственникам своим, а за тою отлучкою часто не бывают, а хотя и в богадельне бывают, но по замечанию моему к сей должности они неспособны» 151 . Вместо них старостихами были назначены другие, однако жалованье за исполнение должности старост в течение полугода – по 3 рубля каждая – женщины получили 152 . Всем этим богаделенным, принятым в Дом в июне–июле 1810 г., такая стратегия позволяла сохранять привычный образ жизни и среду, не слишком отягощая при этом родственников, поскольку основные расходы по их содержанию нес Странноприимный дом.

    <59>

    Похожую стратегию пытался использовать губернский секретарь Баранеев, исключенный из Дома в октябре 1810 г. Проведя неделю у родственников, он поплатился увольнением за «бесстыдное прихотничество», поскольку не сумел соблюсти необходимого «баланса» в своих отношениях со Странноприимным домом. Баранеев был человеком, укорененным в Москве и обладавшим «социальным капиталом», который позволил ему выживать как до поступления в Дом, так, по всей видимости, и после, судя по тому интересу, какой родственники проявили к условиям жизни в Доме. Губернский секретарь Колоколов и девица Пивова, не сообщившие, к кому или куда они направляются, вряд ли уволились бы из Дома, не имея иного пристанища. Другие богаделенные: Баранеев, Агишева, старостихи Копьева и Воронцова, Аким Максимов, Кирила Квасов – люди, включенные в структуры самопомощи и располагавшие необходимым для выживания в условиях ограниченных экономических ресурсов «социальным капиталом». Любопытна запись в журнале Совета от 6 мая 1811 г., когда рассматривалось поданное 29 апреля прошение рядового Максима Чахрова о приеме его в Дом «по старости и дряхлости» (с паспортом, выданным в Экспедиции кремлевского строения). Совет уже определил принять его, однако «сего 6го числа оной Чахров по встретевшейся с ним перемене [курсив мой. – М.Л.] объявил Г[осподи]ну Главному Смотрителю, что он здесь в Богадельне быть не желает» 153 . Скорее всего, Чахров в ожидании приема в Дом имел возможность познакомиться с бытом богаделенных и принял решение не в пользу Дома.

    <60>

    О тех, кто был исключен из Дома по решению Совета, можно сказать, что и они тоже совершили свой выбор. Всего полгода провела в Странноприимном доме княгиня Агишева: ее неповиновение администрации было следствием выбора не в пользу институционального призрения. К сожалению, ее дальнейшая судьба неизвестна, однако, как следует из ее дела, она была обладательницей довольно серьезного «социального капитала», который позволил ей прожить несколько лет после смерти мужа, не имея никаких материальных ресурсов, и которым она воспользовалась для вступления в Дом.

    <61>

    Получив опыт жизни в богадельне – далеко не в самой плохой – и узнав на своем опыте, что такое институциональное призрение, некоторые богаделенные предпочли трудную и ненадежную, но все же самостоятельную жизнь или зависимость от родственников подчинению правилам и условиям, которые не были им понятны или которые они не считали нужным выполнять. К этому выбору их фактически и подталкивала администрация Дома. Из всех исключенных только Казакова – вдова-солдатка – и Кочергин – отставной сержант, принадлежавшие к военному сословию, вряд ли были московскими жителями, прочно включенными в сети взаимопомощи. Для них исключение из богадельни могло иметь самые серьезные последствия, поскольку социальный капитал переселявшихся с места на место людей и иммигрантов был особенно слабым в силу отсутствия семейных и других связей, низкой степени их интеграции в сеть отношений 154 . Можно, однако, предположить, что Казакова, пойманная возвращающейся «из гостей» со «склянкой вина», была за пределами Странноприимного дома у знакомых или родственников. То же можно предположить и о надворном советнике Берове, который вернулся из «отпуска» – нетрезвый и с опозданием на день.

    <62>

    Интересные примеры накопления социального капитала, который мог быть использован не для того, чтобы выжить без помощи институционального призрения, но наоборот, для того, чтобы прибегнуть к его помощи (как и в случае княгини Агишевой), можно найти среди записавшихся во второй половине 1810 г. В этих случаях социальный капитал аккумулировался в отношениях службы или найма. В августе 1810 г. в Странноприимный дом был принят отставной сержант Тимофей Балашев, служивший в Московском архиве Коллегии иностранных дел 155 . Очевидно, судьбу отставного сержанта определила служба в ведомстве при самом Малиновском, поскольку ему оказалось достаточно представить аттестат о службе, выданный в архиве. В сентябре 1810 г. в Дом была принята вдова генерального писаря Василья Кременченскаго Анисья Захарова, присланная от «господина опекуна» 156 , то есть от одного из опекунов Д.Н. Шереметева.

    Заключение

    <63>

    Изучая структуры повседневности города Бордо, М. Дингес показал, что у большинства местных жителей и многих иммигрантов социальный капитал был достаточно большим, чтобы вообще не нуждаться в общественных учреждениях призрения и иметь возможность самим оказывать помощь – возможность, которая была также и обязанностью. В противоположность этому виду помощи, предложение со стороны организованного городскими властями призрения играло лишь второстепенную роль 157 . Только в тех случаях, когда отказывали семейные связи, соседские, дружеские и другие отношения, нуждающиеся обращались в учреждения призрения 158 . Ситуация в Странноприимном доме в первые годы его работы несколько отличается от той, что представлена в исследовании М. Дингеса: среди обратившихся с прошением о помещении в богадельню Дома многие, как показано в моей работе, располагали социальным капиталом. Остается открытым вопрос, почему эти люди добровольно согласились оставить привычный уклад, отдать себя во власть незнакомых людей и чуждых им установлений, если они имели возможность сохранить свой привычный образ жизни, прибегнув к имевшемуся у них социальному капиталу. Далеко не все, прошедшие предварительный отбор и принятые в Странноприимный дом, проявили лояльность к непривычным для них правилам и ограничениям. Часть богаделенных – те, кто в качестве «нормального исключения» попал на страницы журналов Совета, – не желала мириться с чуждыми нормами, противоречащими их привычному образу жизни. В их жизни Странноприимный дом стал лишь одной из возможных стратегий, однако не самой приемлемой.

    <64>

    С помощью такого рода исследований возможно описание социального пространства империи, формируемого его акторами через взаимосвязи на уровне повседневной жизни. Однако дать ответ на вопрос о том, какие обстоятельства заставляли московских жителей в начале XIX в. обращаться к институциональному призрению нового – модерного – образца, могут лишь результаты изучения домовых сообществ, структуры домохозяйств и демографических характеристик городских жителей. Это позволит выяснить, до какой степени были развиты в обществе структуры самопомощи – или же представление о таковых, – умение самому воспользоваться ими или предоставить помощь соседу или своей прислуге. Идя еще дальше, мы сможем оценить степень сплоченности общества и понять, что скорее объединяло людей в очень фрагментированном 159 , не имевшем жестких структур обществе: статус или стиль жизни?

    Автор

    к.и.н. Майя Лавринович
    Москва
    mayalavr@gmail.com

    * Работа выполнена в 2008 г . при финансовой поддержке American Council of Learned Societies ( ACLS ).

    1 Виртшафтер Э . К . Социальные структуры : разночинцы в Российской империи . М ., 2002. C . 177. Оригинальное издание : Wirtschafter E. K. Structures of Society : Imperial Russia ' s ' Peoples of Various Ranks '. DeKalb , 1994.

    2 Виртшафтер Э . К . Социальные структуры . С . 65.

    3 Например , через сословную парадигму со всеми ее составляющими городское сословие », « городское гражданство »). Существование сословий в России , хотя и с оговорками , признает Б . Н . Миронов . См .: Миронов Б . Н . Социальная история России периода империи (XVIII – начало ХХ в .): Генезис личности , демократической семьи , гражданского общества и правового государства . Изд . 2- е , доп . СПб ., 2000. Т . 1. С . 76–81, с . 110 и далее .

    4 Martin A.M. Precarious Existences: Middling Households in Moscow and the Fire of 1812 // Extending the Borders of Russian History: Essays in Honor of A. J. Rieber / Ed. M. Siefert. Budapest , 2003. P. 67–81.

    5 Зоколл Т . Беднейшие домохозяйства в Англии XVIII века : размер и структура // Семья , дом и узы родства в истории . СПб ., 2004. С . 81–110; зд . с . 106.

    6 Шлюмбом Ю . Социальные узы между имущими и неимущими // Прошлое крупным планом : современные исследования по микроистории . СПб ., 2003. С . 143–180; зд . с . 180.

    7 Дингес М . Историческая антропология и социальная история : через теорию « стиля жизни » к культурной истории повседневности // Одиссей . Человек в истории . 2000. М., 2000. С. 96–124; зд. с. 118. Оригинальный полный текст статьи см.: Dinges М. «Historische Anthropologie» und «Gesellschafts-Geschichte». Mit dem Lebensstilkonzept zu einer « Alltagskulturgeschichte » der frühen Neuzeit // Zeitschrift für historische Forschung. Bd. 24. 1997. S. 179–214.

    8 На русском языке работы историков Х. Медика, Т. Соколла, Д. Сэбиана, Ю. Шлюмбома и др. см. в сборнике: Прошлое – крупным планом: современные исследования по микроистории (прим. 7); современная западноевропейская и американская историография представлена в сборниках: Poor Women and Children in the European Past / Ed. J. Henderson and R. L. Wall. New York, 1994; Interest and Emotion: Essays on the Study of Family and Kinship / Ed. H. Medick and D.W. Sabean. London, 1984; The Uses of Charity: The Poor on Relief in the Nineteenth-Century Metropolis / Ed. P. Mandler. Philadelphia, 1990; Sex and Gender in the Historical Perspective / Ed. E . Muir , and G . Ruggiero. Baltimore, London, 1990 [Selections from Quaderni Storici. Vol. 44. 1980. P. 364–383] ( в частности , см . статью : Cavallo S. , Cerutti S. Female Honor and the Social Control of Reproduction in Piedmont between 1600 and 1800 ( р . 73–109); Medicine and Charity Before the Welfare State / Ed. J. Barry and C. Jones. London, 1994.

    9 Бурдье П . Социальное пространство и символическая власть // Социология социального пространства . М .- Спб ., 2005. С . 64–96; зд . с . 74.

    10 Там же . С . 76.

    11 Там же . С . 77.

    12 Шлюмбом Ю . Социальные узы между имущими и неимущими // Прошлое крупным планом . C. 180.

    13 Дингес М . Историческая антропология и социальная история . C. 106.

    14 Там же . С . 107.

    15 Там же . С . 106.

    16 См .: Бурдье П . Формы капитала // Западная экономическая социология : Хрестоматия современной классики . М., 2004. С. 519–565; изд. на др. языках см.: Bourdieu P. Ökonomisches Kapital, kulturelles Kapital, soziales Kapital // Soziale Ungleichheit / Hrsg. R. Kreckel. Bd. 2. Göttingen, 1983. S. 183–198; Bourdieu P. Esquisse d'une théorie de la pratique, Genf, 1972. ( русс . пер .: Бурдье П . Практический смысл / Пер . с фр .; Отв . ред . пер . и автор послесл . Н . А . Шматко . СПб .- М ., 2001.)

    17 Дингес М . Историческая антропология и социальная история . С . 105.

    18 Там же . С . 108.

    19 Там же . С . 107.

    20 Козлова Н . В . Нетрудоспособное население Москвы и его социальное обеспечение в XVIII в . ( к постановке проблемы ) // Вестник Московского университета . Серия 8. История . 2004. №4. С . 30–42; зд . с . 32.

    21 Каменский А . Б . Повседневность русских городских обывателей : Исторические анекдоты из провинциальной жизни XVIII века . М ., 2006; Кошелева О . Е . Люди Санкт - Петербургского острова Петровского времени . М ., 2004.

    22 Дингес М . Историческая антропология и социальная история . С . 110.

    23 Там же . С . 118.

    24 См . об этом : Виноградов А . И . Странноприимный дом Графа Шереметева в Москве 1810–1910 гг .: Юбилейное издание , составленное ко дню столетия учреждения по поручению Попечителя его Графа Сергия Дмитриевича Шереметева . М ., 1910. С . 2.

    25 Учреждение и стат Странноприимного в Москве дома , заводимого иждивением Действительного тайного советника и обер - камер - гера Графа Шереметева . Спб ., 1803. (далее Учреждение и стат Странноприимного в Москве дома…

    26 Подробно об истории Странноприимного дома см .: Виноградов А . И . Странноприимный дом Графа Шереметева в Москве 1810–1910 гг .

    27 О столкновениях А . Ф . Малиновского с графом Д . Н . Шереметевым см .: Там же . С . 183 и далее .

    28 См .: Долгова С . Р . Алексей Федорович Малиновский // Малиновский А . Ф . Обозрение Москвы . М ., 1992. С . 176–229; зд . с . 213–214; Виноградов А . И . Странноприимный дом Графа Шереметева в Москве 1810–1910 гг . С . 55.

    29 Виноградов А . И . Странноприимный дом Графа Шереметева в Москве 1810–1910 гг . С . 184–185.

    30 Учреждение Странноприимного в Москве дома . С . 11–12. Ст . I.

    31 Цит . по : Виноградов А . И . Странноприимный дом Графа Шереметева в Москве 1810–1910 гг . С . 55.

    32 Учреждение и стат Странноприимного в Москве дома С . 15. Ст . V.

    33 Цит . по : Виноградов А . И . Странноприимный дом Графа Шереметева в Москве 1810–1910 гг . С . 57.

    34 Одна из важнейших работ на эту тему : Mollat M. The Poor in the Middle Ages: An Essay in Social history. New Haven-London, 1986. Оригинальное издание : Mollat M. Les Pauvres au Moyen А ge. Paris, 1978.

    35 См. об этом: Jütte R. Disziplinierungsmechanismen in der städtischen Armenfürsorge der Frühneuzeit // Hrsg. Chr. Sachße und Fl. Tennstedt. Soziale Sicherheit und soziale Disziplinierung: Beiträge zu einer historischen Theorie der Sozialpolitik. Frankfurt/Main, 1986. S. 101–118; см. также книгу Р. Ютте: Jütte R. Obrigkeitliche Armenfürsorge in deutschen Reichsstädten der frühen Neuzeit: Städtisches Armenwesen in Frankfurt am Main und Köln. Köln-Wien, 1984.

    36 Применительно к практикам такого рода Р. Ютте в работе 1986 г. (Jütte R. Disziplinierungsmechanismen in der städtischen Armenfürsorge. S. 105 и далее) использовал терминологию М. Фуко: Parzellierung (расчленение), Klassifizierung (классификация) и Hierarchisierung (иерархиризация), – интерпретируя ее в соответствии с задачами своего исследования. (см.: Фуко М. Надзирать и наказывать: Рождение тюрьмы /Пер. с фр. В. Наумова под ред. И. Борисовой. М., 1999. Часть III. Дисциплина. Гл. I. Послушные тела. С. 229; Часть III. Дисциплина. Гл. 3. Паноптизм. С. 323–333.)

    37 Цит. по: Jütte R. Disziplinierungsmechanismen. S. 101.

    38 Ibid. S. 110.

    39 Ibid. S. 108.

    40 Обзор законодательства см .: Kaiser D. The Poor and Disabled in Early Eighteenth-century Russian towns // Journal of Social History. Vol. 32. 1998. No. 1. P. 125–155.

    41 Lindenmeyr A. Poverty Is Not a Vice: Charity, Society and the State in Imperial Russia. Princeton, 1996. P. 23.

    42 Ibid. P. 23.

    43 Учреждение и стат Странноприимного в Москве дома… С . 30. Ст . XVIII.

    44 Третьему помощнику « подлинные виды отобрав от них [ богаделенных ], хранить в Советной камере в особом бюро за замком ». (Центральный и сторический архив Москвы, Ф . 208. Оп . 1. Д . 20. Л . 92 об .) Эта норма в « Учреждении и стат …» отсутствует .

    45 Центральный исторический архив Москвы ( далее ЦИАМ ). Ф . 208. Оп . 1. Д . 31. Л . 1.

    46 Учреждение и стат Странноприимного в Москве дома… С . 29–30. Ст . XVIII.

    47 Там же . С . 17. Ст . VI.

    48 Виноградов А . И . Странноприимный дом Графа Шереметева в Москве 1810–1910 гг . С . 81–82; основная масса прошений не отложилась в фонде Странноприимного дома ( ЦИАМ . Ф . 208).

    49 ЦИАМ . Ф . 208. Оп . 1. Д . 31. Л . 1.

    50 Долгова С . Р . Алексей Федорович Малиновский . С . 214.

    51 Виноградов А . И . Странноприимный дом Графа Шереметева в Москве 1810–1910 гг . С . 57.

    52 Цит . по : Долгова С . Р . Алексей Федорович Малиновский . С . 214.

    53 Там же . Примером вынесенных решений могут служить такие суждения Малиновского , например , о вдове - полковнице Анне Римской - Корсаковой , зачисленной в 1810 году в богадельню Странноприимного дома ( списки см .: ЦИАМ . Ф . 208. Оп . 1. Д . 20. Л . 93 об .): « Стара ; была в плену у черкес и там лишилась имения и детей , оттуда искуплена »; отрицательное решение заслужил отставной титулярный советник Федор Рейлис , имевший жену и трех малолетних детей , которые хотя и « возбуждают к соболезнованию », но сам Рейлис – « негодный человек , под судом за утайку денег ». ( цит по : Долгова С . Р . Алексей Федорович Малиновский . С . 215.)

    54 Учреждение и стат Странноприимного в Москве дома… С . 19. Ст . VI.

    55 Например , вдова полковница Анна Римская - Корсакова , о которой А . Ф . Малиновский писал Н . П . Шереметеву ( см .: Долгова С . Р . Алексей Федорович Малиновский . С . 215).

    56 ЦИАМ . Ф . 208. Оп . 1. Д . 20. Л . 27 об .

    57 Там же . Л . 242 об .

    58 Там же . Л . 92.

    59 Jütte R. Poverty and Deviance in Early Modern Europe. Cambridge, 1994. P. 40–41. Особ . см . таб . 3 на с . 41.

    60 Dinges M. Stadtarmut in Bordeaux (1525–1675) – Alltag, Politik, Mentalitäten. Bonn, 1988. S. 163.

    61 Миронов Б.Н. Социальная история России. Т. 1. С. 172. В силу высокой смертности среди населения овдовение было частым явлением, и если бы не повторные браки, то доля вдов и вдовцов к 45 годам достигала бы 44%, к 55 годам – 65% от всего населения; в действительности же, по данным переписи 1897 г., в возрасте старше 60 лет доля вдовых среди мужчин составляла 31%, среди женщин – 58%. ( Там же .)

    62 См .: Henderson J. Introduction // Continuity and Change. Vol. 3. 1988. P. 149–151.

    63 Henderson J., Wall R. Introduction // Poor Women and Children in the European Past. P. 4.

    64 Rowntree B. S. Poverty: A Study of Town Life. New York, 1901 ( и др . издания ); см . подробно о корреляции семейных структур и бедности в обществе : Henderson J., Wall R. Introduction // Poor Women and Children in the European Past. P. 4; Jütte R. Poverty and Deviance in Early Modern Europe. P. 36–44.

    65 Kaiser D. The Poor and Disabled in Early Eighteenth-Century Russian towns. P. 125–155. См . следующие исследования восточноевропейской демографической модели и структур домохозяйства в Новое время : Миттерауер М ., Каган А . Структуры семьи в России и в Центральной Европе : сравнительный анализ // Семья , дом и узы родства в истории . С . 35–80; библиографию работ по истории семьи , родства и домохозяйства см .: Там же . С . 273–281; О семейных структурах и демографических особенностях населения одного из регионов России в более поздний период см .: Хок Ст . Л . Голод , болезни и структуры смертности в приходе Борщевка , Россия , 1830–1912 // http://www.tambovdem.ru/thesises.php?id=tes_tambov98.hokk (05.06.09) и др . работы этого историка . О современном состоянии исследований в этой области см . работу : Носевич В . Еще раз о Востоке и Западе : Структуры семьи и домохозяйства в истории Европы // http://vn.belinter.net/model/10.html (05.06.09).

    66 Dinges M. Stadtarmut in Bordeaux. S. 20; выводы о социологии бедности см. S. 162–163.

    67 Dinges M. Frühneuzeitliche Armenfürsorge als Sozialdisziplinierung? Probleme mit einem Konzept // Geschichte und Gesellschaft. Bd. 17. 1991. S. 5–29; зд. S. 19–20. Впервые обратил внимание на эту проблему Ф. Хунеке: Hunecke V. Überlegungen zur Geschichte der Armut im vorindustriellen Europa // Ibid. Bd. 9. 1983. S. 480–512; зд. S. 489 и далее.

    68 Dinges M. Stadtarmut in Bordeaux. S. 128–129.

    69 Dinges M. Frühneuzeitliche Armenfürsorge als Sozialdisziplinierung? S. 19.

    70 Ibid. S. 20; Dinges M. Stadtarmut in Bordeaux (1525–1675) Alltag, Politik, Mentalitäten. S. 115.

    71 Виноградов А.И. Странноприимный дом Графа Шереметева в Москве 1810–1910 гг. С. 82.

    72 Миронов Б.Н. Русский город в 1740–1860-е годы. Л., 1990. С. 56–59.

    73 Виноградов А.И. Странноприимный дом Графа Шереметева в Москве 1810–1910 гг. С . 82.

    74 ЦИАМ . Ф . 208. Оп . 1. Д . 31. Л . 1.

    75 Jütte R. Poverty and Deviance in Early Modern Europe. P. 40. По приведенным Ютте данным о Гренобле, в конце XVIII в. более половины получателей хлеба в этом городе находились в возрасте 61 года и старше ( Ibid .) В то же время М . Дингес в своей монографии отмечает , что в госпитале Сант - Андре в Бордо по регистру 1620 г . возраст « бедных больных » колебался от 4 до 69 лет , причем основная масса была не старше 25 лет (58%), а численность призреваемых падала с увеличением возраста . Дингес объясняет это демографическими причинами ( людей более старшего возраста в населении меньше , чем молодых ), медицинскими ( в детском возрасте болезней больше ), а главное социальными ( с возрастом увеличивался и социальный капитал человека , так что вероятность оказаться в госпитале уменьшалась ). См .: Dinges M. Stadtarmut in Bordeaux. S. 127.

    76 Русское служило дворянство второй половины XVIII века (1764–1796) / Сост . В . П . Степанов . СПб ., 2003. С . 35.

    77 ЦИАМ . Ф . 208. Оп . 1. Д . 20. Л . 135–135 об .

    78 Русское служилое дворянство . С . 411.

    79 ЦИАМ . Ф . 208. Оп . 1. Д . 20. Л . 193 об .

    80 Русское служилое дворянство . С . 68.

    81 ЦИАМ . Ф . 208. Оп . 1. Д . 20. Л . 173.

    82 Там же . Д . 20. Л . 176 об .

    83 Там же . Д . 46. Л . 77 об .

    84 Там же . Д . 20. Л . 182.

    85 См ., напр .: Jütte R. Poverty and Deviance in Early Modern Europe. P. 40–41; особ . рис . 6 на с . 41.

    86 Ibid. P. 42.

    87 Миронов Б . Н . Русский город в 1740–1860 е годы . С . 82–83. ( таб . 11). Миронов Б . Н . Социальная история России периода империи . Т . 1. С . 322.

    88 Миронов Б . Н . Социальная история России периода империи . Т . 1. С . 232.

    89 Анализ основан на данных журнала Совета Странноприимного дома (1810 г .): ЦИАМ . Ф . 208. Оп . 1. Д . 20.

    90 См . об этом : Козлова Н . В . Нетрудоспособное население Москвы и его социальное обеспечение в XVIII в . ( прим . 16)

    91 ЦИАМ . Ф . 208. Оп . 1. Д . 20. Л . 92–94 об .

    92 Щербинин П . П . Военный фактор в повседневной жизни русской женщины в XVIII – начале ХХ в . Тамбов , 2004. С . 142.

    93 Миронов Б . Н . Русский город в 1740–1860 е годы . С . 87.

    94 Щербинин П . П . Военный фактор в повседневной жизни . С . 138–142.

    95 Подсчитано по : Ф . 208. Оп . 1. Д . 20.

    96 «lower end of the propertied classes: low- and middle-level officials, merchants, clerics, and prosperous townspeople (meshchane)». См .: Martin A . Precarious Existences . P . 68.

    97 Ibid . P . 74.

    98 ЦИАМ . Ф . 208. Оп . 1. Д . 20. Л . 92.

    99 Подсчитано по : Ф . 208. Оп . 1. Д . 20.

    100 Миронов Б . Н . Социальная история России периода империи . Т . 1. С . 179.

    101 ЦИАМ . Ф . 208. Оп . 1. Д . 46. Л . 64.

    102 Там же . Л . 64 об .

    103 Там же . Д . 20. Л . 92 – 94.

    104 Кайзер Д . Возраст при браке и разница в возрасте супругов в городах России в начале XVIII в . // Сословия и государственная власть в России . XV – середина XIX вв .: Чтения памяти акад . Л . В . Черепнина : Тезисы докладов . Москва , 13–16 июня 1994 г . Ч . 2. М ., 1994. С . 225–237; зд . с . 230.

    105 Миронов Б . Н . Русский город в 1740–1860 е годы . С . 54; Миронов Б . Н . Социальная история России периода империи . Т . 1. С . 172.

    106 См . об этой концепции : Лавров А . С . Колдовство и религия в России . 1700–1740. М ., 2000. С . 373 ( прим . 73).

    107 Теория « аккультурации » представлена , например , в работах Р . Мушембле : Muchembled R. Culture populaire et culture des élites dans la France moderne (XV e – XVIII e siècles). Paris, 1978; А . С . Лавров полагает , что аккультурационная модель « с избытком » представлена в России , начиная с « Артикула воинского » ( См .: Лавров А . С . Колдовство и религия в России . С . 374).

    108 См .: Dinges М . Frühneuzeitliche Armenfürsorge als Sozialdisziplinierung? S. 28–29.

    109 ЦИАМ . Ф . 208. Оп . 1. Д . 20. Л . 170 об .–171 об .

    110 Учреждение и стат Странноприимного в Москве дома С . 31. Ст . ХХ .

    111 ЦИАМ . Ф . 208. Оп . 1. Д . 30. Л . 2–6 об .

    112 Там же . Д . 56. Среди больных значатся в основном мещане , солдатки , крестьянские женки , мелкие чиновники и низшие военные чины .

    113 ЦИАМ . Ф . 208. Оп . 1. Д . 30. Л .4 –4 об .

    114 Там же . Д . 20. Л . 213.

    115 Там же . Л . 261.

    116 ЦИАМ . Ф . 208. Оп . 1. Д . 31. Л . 6.

    117 Там же . Л . 3.

    118 Там же . Л . 6.

    119 Там же . Л . 6 об .

    120 Там же . Л . 4–4 об .

    121 Там же . Л . 5.

    122 Там же . Л . 1.

    123 Там же . Л . 2.

    124 Там же . Д . 46. Л . 1–1 об .

    125 Там же . Л . 1 об .

    126 Учреждение и стат Странноприимного в Москве дома С . 29–30. Ст . XVIII.

    127 Там же . Л . 1. ( приписка на поле возле решения )

    128 Там же . Д . 20. Л . 134–134 об .

    129 Там же . Л . 174 об .

    130 Там же . Л . 246.

    131 Там же . Л . 246 об .

    132 Учреждение и стат Странноприимного в Москве дома С . 15. Ст . V.

    133 Каменский А . Б . Повседневность русских городских обывателей . С. 221. В цитате курсив автора.

    134 См. важную с точки зрения методологии статью: Schwerhoff G. Devianz in der alteuropäischen Gesellschaft: Umrisse einer historischen Kriminalitätsforschung // Zeitschrift für historische Forschung. Bd. 19. 1992. No. 4. S. 385–414; зд . S. 402–404.

    135 Ibid . S . 409.

    136 ЦИАМ . Ф . 208. Оп . 1. Д . 46. Л . 61 об .

    137 Там же . Л . 51.

    138 Согласно штату Странноприимного дома, утвержденному в 1803 г., на содержание ста человек «обоего пола всегдашним жилищем, ежедневною пищею, одеянием и прочими потребностями жизненными» полагалось в год 10 177 рублей. Исходя из этой суммы, на одного богаделенного приходилось в среднем 8 рублей 48 копеек (суммы, положенные на одежду и обувь для женщин, были меньше, чем для мужчин), из них на пищу в месяц – 4 рублей 50 копеек (см.: Учреждение и стат Странноприимного в Москве дома… Стат Странноприимному в Москве Дому с ежегодными на общественныя вспоможения суммами. Б . п .)

    139 ЦИАМ . Ф . 208. Оп . 1. Д . 46. Л . 64.

    140 Там же . Л . 68.

    141 Там же . Л . 68 об .

    142 Там же . Л . 85 об .–86.

    143 Учреждение и стат Странноприимного в Москве дома… С . 29. Ст . XVIII.

    144 Каменский А . Б . Повседневность русских городских обывателей . С . 256.

    145 ЦИАМ . Ф . 208. Оп . 1. Д . 46. Л . 255.

    146 Dinges M. Frühneuzeitliche Armenfürsorge als Sozialdisziplinierung. S. 17.

    147 ЦИАМ. Ф. 208. Оп. 1. Д. 20. Л. 265.

    148 Там же. Д. 46. Л. 53.

    149 Там же. Л. 89 об.

    150 Там же. Л. 97 об.

    151 Там же. Д. 30. Л. 2 об.

    152 Там же. Л. 2 об., 3, 4 об.

    153 Там же. Д. 46. Л. 96 об.

    154 Ср.: Dinges M. Frühneuzeitliche Armenfürsorge als Sozialdisziplinierung. S. 25.

    155 ЦИАМ. Ф. 208. Оп. 1. Д. 20. Л. 156–156 об.

    156 Там же. Л. 173.

    157 Dinges M. Stadtarmut in Bordeaux. S. 248; Dinges M. Frühneuzeitliche Armenfürsorge als Sozialdisziplinierung. S. 19.

    158 Dinges M. Frühneuzeitliche Armenfürsorge als Sozialdisziplinierung. S. 25.

    159 Виртшафтер Э.К. Социальные структуры. С. 66.

    Lizenzhinweis: Dieser Beitrag unterliegt der Creative-Commons-Lizenz Namensnennung-Keine kommerzielle Nutzung-Keine Bearbeitung (CC-BY-NC-ND), darf also unter diesen Bedingungen elektronisch benutzt, übermittelt, ausgedruckt und zum Download bereitgestellt werden. Den Text der Lizenz erreichen Sie hier: http://creativecommons.org/licenses/by-nc-nd/3.0/de

    PSJ Metadata
    Maya Lavrinovic
    Социальный капитал vs социальное дисциплинирование
    Der auf der Auswertung von Archivmaterial basierende Aufsatz analysiert die demographischen Charakteristiken und die soziale Zusammensetzung des Personenkreises, der im Armenhaus des Grafen Šeremetev zwischen 1810 und 1811 lebte. Die Studie stützt sich auf die Theorie des sozialen Raumes von Pierre Bourdieu und verwendet den von ihm geprägten Begriff des „sozialen Kapitals“. Auf dieser Grundlage beschreibt die Verfasserin die Lebensstrategien der Einwohner des Armenhauses im Hinblick auf ihre sozialen Erfahrungen und auf die von ihnen wahrgenommenen Alternativen zur institutionellen Fürsorge. Die von der Verfasserin analysierten Beispiele zeigen, dass die modernen Praktiken, die von der Leitung des Armenhauses angewandt wurden – etwa die Überprüfung der Lebensverhältnisse der Bedürftigen vor der Aufnahme in die Anstalt – keinesfalls disziplinierend wirkten. Anhand der Konflikte und der Verhandlungen zwischen den Einwohnern und der Leitung des Armenhauses beschreibt die Verfasserin den sozialen Raum, wie ihn die Akteure in ihren Interaktionen tagtäglich neu gestalteten. The article, based on archival sources, analyzes the demographic characteristics and social make-up of the residents of Count Sheremetev's almshouse in the years 1810 to 1811. Taking Pierre Bourdieu's theory of social space as a starting point while using his concept of "social capital," the author describes the life strategies of the almshouse residents with regard to their individual social experience and the alternatives to institutional care that they used. Specific examples show that the modern practices used by the administration of the almshouse – the use of a poverty test to determine actual need upon admittance to the institution - were not the application of disciplinary pressure on the needy. By studying the conflicts and negotiations between the residents and the administration, the author describes the social space formed by the actors themselves in their everyday interaction with each other. В статье, написанной на основе архивных источников, анализируются демографические характеристики и социальный состав обитателей богаделенного отделения Странноприимного дома графа Шереметева в 1810–1811-е гг. Отталкиваясь от теории социального пространства Пьера Бурдье и используя его концепт «социального капитала», автор описывает жизненные стратегии богаделенных, рассматривает их индивидуальный социальный опыт и использовавшиеся ими альтернативы институциональному призрению. На конкретных примерах показывается, что применявшиеся администрацией Странноприимного дома модерные практики – освидетельствование бедных при приеме в богадельню – не оказывали дисциплинирующего воздействия на нуждающихся. Изучая конфликты богаделенных с администрацией и переговоры, которые они вели, автор делает попытку описания социального пространства, формируемого самими акторами через взаимосвязи на уровне повседневной жизни.
    ru
    CC-BY-NC-ND 3.0
    Frühe Neuzeit (1500-1789), Neuzeit / Neuere Geschichte (1789-1918)
    Russland
    Sozial- und Kulturgeschichte
    18. Jh.
    4076899-5 4001307-8 4143026-8 4055719-4 4134118-1 4055772-8
    Armenhaus Strannopriimnyj dom Alltagsgeschichte Istorija povsednevnosti Soziales Kapital Social’nyj kapital
    1810-1811
    Russland (4076899-5), Alltag (4001307-8), Armenhaus (4143026-8), Soziale Kontrolle (4055719-4), Sozialer Prozess (4134118-1), Sozialgeschichte (4055772-8)
    PDF document Lavrinovic_Seremetev-Armenhaus.doc.pdf — PDF document, 1.34 MB
    Майя Лавринович: Социальный капитал vs социальное дисциплинирование
    In: Vorträge des Deutschen Historischen Instituts Moskau
    URL: https://prae.perspectivia.net/publikationen/vortraege-moskau/Lavrinovic_Seremetev-Armenhaus
    Veröffentlicht am: 03.09.2009 16:00
    Zugriff vom: 27.01.2020 01:12
    abgelegt unter: