Direkt zum Inhalt | Direkt zur Navigation

    Евгений Анисимов: Женщины у власти в XVIII в. как проблема

    ГИИМ: Доклады по истории 18 и 19 вв. – DHI Moskau: Vorträge zum 18. und 19. Jahrhundert Nr. 9 (2011)

    Евгений Анисимов

    Женщины у власти в XVIII в. как проблема


    Abstract

    Eighteenth-century Russia was remarkable for its paradox: a country dominated by a chauvinistic view of women as inferior and incapable of doing things, and yet Russia being ruled by women for 75 years. This paradox was removed by projecting male traits and virtues on ruling empresses, with a conviction that "the female rule" was a temporary and necessary transitional period just before the "true" male rule. The negative aspects of the female rule were softened by the universally recognized humanism of women in power, the general trend for the humanization of society, which gave women more rights than ever. For the upper ranks, a woman in power meant a kingdom of androgynous courtly culture in which sharp differences between men and women were obliterated, resulting in a borderline-androgynous being that lost the features of a male warrior. This reconciled with the rule of women. Meanwhile, public opinion was stronger among the masses, clearly associating the female rule with the collapse of the state, with the rule of the babas unable to perform the duties of a male ruler, in addition to being widows or maidens, which made opinions about empresses particularly racy. This led to the destruction of the sacredness of autocracy, of the ritualized sanctity of the monarchy in the minds of the people, and brought an unsolvable problem into the consciousness of the common man: to obey, to serve, to sacrifice.

    Резюме

    Для России XVIII в. примечателен парадокс: в стране господствует шовинистическое представление о женщине как существе неполноценном, неспособном заниматься делами и 75 лет Россией правили женщины. Этот парадокс снимался распространением на правящих императриц мужских черт и достоинств, убеждением о временности, вынужденности «женского правления» как переходного к «истинному», мужскому. Негативные черты правления женщин смягчались всеми признанным гуманизмом женщин у власти, общей тенденцией гуманизации общества, что давало женщине больше, чем раньше, прав. Для верхов женщина у власти было царством андрогинной придворной культуры, в которой резкие черты различий женщины и мужчины стирались, приводили к появлению придворного − пограничного андрогинного существа, утратившего черты мужчины-воина. Это примиряло с правлением женщин. Более решительно было настроено общественное сознание низов, однозначно ассоциировавшее женское правление с крахом государства, с правлением неспособных к исполнению мужских обязанностей правителя «баб», к тому же вдов или девиц, что придавало суждениям о императрицах особую скабрезность. Это вело к разрушению в сознании народа сакральности самодержавия, ритуализированной святости монархии, вносило в сознание простого человека неразрешимую проблему: подчиняться, служить, жертвовать жизнью ради «бабы» − существа заведомо нечистого, глупого.

    <1>

    В нашей стране проблема женщины у власти, действительно, серьезна, и как мы знаем, неразрешима и до сих пор: не каждый из нас сможет пересчитать на пальцах хотя бы одной руки известных женщин современной российской политики. В XVIII же в. мы сталкиваемся с поразительным парадоксом: в стране повсеместно господствуют нормы «Домостроя» XVI в., русское общество однозначно трактуют женщину как существо второго сорта, а у верховной власти могущественнейшей империи на протяжении почти 75 лет почти непрерывно находились женщины, причем из самой низшей, наиболее бесправной «касты»: вдовицы (Екатерина I, Анна Иоанновна, Екатерина II) и девица (Елизавета Петровна). Как мы знаем, в древности эта «каста» считалась как бы переходной – им надлежало либо выходить замуж, либо идти в монастырь. Редким особам, имевших этот статус удавалось удерживать свое достаточно высокое общественное и придворное положение: боярыня Морозова, царевна Софья а также сестра Петра Наталья Алексеевна и т.д.

    <2>

    Несомненно, представление о женщине как существе неполноценном, перешло в XVIII в. из допетровской эпохи, несмотря на те разительные перемены, которые произошли с русским обществом и русской женщиной в результате петровских реформ.

    <3>

    Общим местом для того времени было утверждение о неспособности женщины заниматься делами, требующими умственных и волевых усилий, особенно в управлении государством. Сразу же после избрания на престол курляндской герцогини Анны Иоанновны, в феврале 1730 г. В.Н.Татищев подал проект, который обсуждался дворянским сообществом. В нем сказано:

    <4>

    «О государыне императрице, хотя мы ея мудростию, благонравием и порядочным правительством довольно уверены, однако ж как есть персона женская, таким многим трудам неудобна; паче ж законов недостает. Для того на время, доколе нам всевышний мужескую персону на престол дарует, потребно нечто для помощи Ея величеству учредить»1. Этим «нечто» стал созданный в 1731 г. Кабинет министров.

    <5>

    Татищев и его коллеги шли по проторенному пути. Еще в 1726 г., при Екатерине I был создан подобный же орган – Верховный тайный совет. В проекте об его учреждении «Мнении не в указ о новом учрежденном Тайном совете», написанном зятем Екатерины герцогом Голштинским Карлом Фридрихом, сказано, что Совет учреждается с одной целью: «Ко облегчению в тяжком ея правительстве бремени служит(ь)». Еще яснее сказано в указе самой Екатерины I от 1 января 1727 г.:

    <6>

    «Мы сей Совет учинили верховным и при боку нашем не для чего, инако только, дабы оный в сем тяжком бремени правительства во всех государственных делах верными своими советами и беспристрастными объявлениями мнений своих Нам вспоможение и облегчение учинил»2.

    <7>

    Смысл всех этих пассажей очевиден: по своей природе, изначальному предназначению женщина неполноценна, она не в состоянии нести бремя власти и ей нужна помощь мужчин, советников мужского пола.

    <8>

    История с Екатериной I особо примечательна, ибо на ней отрабатывалась своеобразная концепция «перенесения» на супругу Петра сугубо мужских достоинств ее великого сожителя. Это должно было поднять ее статус в глазах общества и сделать полноценной наследницей престола. Как известно, в 1714 г. Петр учредил высший женский орден святой Великомученицы Екатерины. Первым кавалером этого ордена, имевшего девиз: «Трудами сравнивается с супругом» стала царица Екатерина, проявившая мужество во время Прутского похода 1711 г., когда русские войска вместе с царем и его женой оказались в окружении и после провала переговоров многим казалось, что армия погибнет. Екатерина настояла на продолжении переговоров и, согласно легенде, передала для подкупа турецкого военачальника все свои бриллианты, подаренные ей царем за годы их совместной жизни. 24 ноября 1714 г., награждая жену этим орденом, Петр сказал, что орден «учрежден в память пребывания Ея величества в баталии с турками у Прута, где в такое опасное время не как жена (т.е. женщина – Е.А.), но как мужская персона видима всем была»3. Позже, в указе 1723 г. о коронации Екатерины он вновь вспомнил злосчастный Прут и мужество своей боевой подруги, которая вела себя не как слабая, трусливая женщина, а как мужчина, что заранее предполагает мужество, самообладание, смелость и ум.

    <9>

    Записной придворный льстец архиепископ Феофан Прокопович в восхвалении качеств Екатерины смело пошел дальше. В торжественной речи на коронации Екатерины императорской короной 7 мая 1724 г. он не только обыграл наверняка навязший всем в зубах прутский казус, но, сравнивая Екатерину со знаменитыми (благочестивыми и святыми) женщинами древности (Еленой, Пульхерией, Евдокией), не побоялся гнева господня и предпочел этим святым женщинами и девам свою императрицу, которая, оказывается, сочетает невозможные для одной женщины качества: боголюбие, любовь к мужу, семье, Отечеству, призрение и милосердие. Это сочетание кажется ему необычайным. В конкретном случае с Екатериной, по мнению Феофана, «женская плоть не умаляет великодушия». Словом, большее, на что может рассчитывать даже самая великая женщина – это уподобиться мужчине. Через несколько месяцев после коронации Екатерины, 10 марта 1725 г., Феофан Прокопович в своей знаменитой речи у гроба Петра Великого сказал, обращаясь к вдове: «Мир весь свидетель есть, что женская плоть не мешает тебе быти подобной Петру Великой». В контексте речи это означало, что произошла своеобразная реинкарнация – к супруге Петра перешла его корона, душевные достоинства ум и энергия великого преобразователя. Призывая всех еще теснее сплотиться у трона и утешить «государыню и матерь вашу, утешайте и себя несумненным познанием, Петрова духа в Монархине вашей видяще, яко не весь Петр отшел от нас»4.

    <10>

    Но, как видим из позднейшей истории с образованием Верховного тайного совета, «реинкарнация» не удалась и «при боку» новой государыни пришлось создавать вспомогательный мужской орган власти.

    <11>

    Но вот факт прихода женщины к власти состоялся, она самодержица, правит, как уж может. Что происходит в обществе, в сознании людей? Несомненно, часть людей примиряется с этим фактом, как они бы примирились с любым другим правителем, будь то конь или полный идиот, но другая часть общества факт присутствия на троне женщины постоянно держала в поле своего внимания и почти непрерывно комментировала.

    <12>

    В среде, близкой ко двору, в элите, правление женщины считалось временным или вынужденным. Под давлением антифеминистского общественного мнения правящие императрицы делали некие публичные действия, которые демонстрировали их твердое намерение если не сейчас, то в будущем передать власть непременно наследнику-мужчине. Наиболее ярко и даже анекдотично эта тенденция проявилась при Анне Иоанновне, которая в 1731 году заставила присягнуть всю страну в верности еще не родившему младенцу мужеска пола от будущего брака тогда еще несовершеннолетней племянницы Анны Леопольдовны и неизвестного еще иностранного принца. Так случилось, что судьба смилостивилась над Анной и действительно, через девять лет после этой присяги родился мальчик Иван Антонович.

    <13>

    Не менее остро стояла эта проблема наследования и для последующих правительниц. Елизавета Петровна, пришедшая к власти в результате заговора, активно разыгрывала ту же, что и ее мать Екатерина, «реинкарнационную карту» своего отца, Петра Великого, и стремилась убедить гвардейцев, а потом и общество в том, что с ее приходом символическое тело Петра в ней самой непременно возродится. Но одновременно, стремясь убедить подданных, не веривших в эту реинкарнацию, она уже в начале царствования объявила своим наследником племянника Карла-Петер-Ульриха (Петра Федоровича) и посадила его в «золотую клетку», поставив наследника под жесткий контроль.

    <14>

    Весьма остро складывалась династическая ситуация и для Екатерины II. До дня смерти императрицы Елизаветы в придворных расчетах Бестужева-Рюмина, Паниных, Шуваловых и других царедворцев честолюбивая великая княгиня не фигурировала как полновластная государыня, а лишь как правительница, регентша при малолетнем Павле Петровиче. Когда же она стала самодержицей в результате переворота, то и тогда общество «отпускало ей срока» до 17-летия наследника престола. Этим ожиданием пронизана вся деятельность воспитателя Павла Никиты Панина, да и сам Павел готовился занять трон. Но к началу 1770-х гг. власть Екатерины так окрепла, что ей удалось нейтрализовать усилия Никиты Панина, направленные на возведение Павла на престол.

    <15>

    Важно отметить, что над женщинами-императрицами постоянно висел дамоклов меч брака, вне которого само ее существование казалось зазорным. Женихи коронованных вдов и девиц возникали постоянно. Уже в начале царствования Анны Иоанновны в Россию явился португальский принц с твердым намерением жениться на русской царице. Сомн потенциальных женихов вертелся возле красавицы Елизаветы, а брачные комбинации разного рода много обсуждались в первые годы ее царствования. Однако после ставшего всем известным тайного брака Елизаветы и Алексея Разумовского эти комбинации более не обсуждались.

    <16>

    В весьма тяжелом положении оказалась и пришедшая к власти императрица Екатерина. С одной стороны, на ней рвался жениться Григорий Орлов, что в принципе осуждалось обществом. С другой стороны, само общество хлопотало над проблемой формально одинокой государыни. Одни из первых раскрытых заговоров показали, что в дворянской среде обсуждалась проблема «идеального решения» всей проблемы – нужно обвенчать Екатерину и «Иванушку» - сидявшего в Шлиссельбурге бывшего императора Ивана Антоновича. Не исключено, что этот невозможный, дикий для Екатерины союз решил судьбу Ивана Антоновича.

    <17>

    В общественном сознании верхов негативные аспекты правления женщин смягчались многими обстоятельствами – во-первых, общепризнанной тогдашним обществом гуманностью женщины как властителя. Заметным это убеждение стало в царствование Елизаветы, за двадцать лет не подписавшей ни одного смертного приговора и особенно в царствование Екатерины, чья гуманность и просвещенность дали самодержавию, по меткому выражению А.Б. Каменского, «человеческое лицо».

    <18>

    Во-вторых, и в главных, с правлением женщины верхи смирялись из-за того, что по своей природе придворная жизнь, двор являлось символическим пространством женщины, как вообще дом и домашние дела рассматривались, ассоциировались (и до сих пор ассоциируются) с женским началом, с богиней домашнего очага Герой. Эта сфера отчетливо противопоставлялась полю, войне, истинному занятию мужчины воина – умелого бойца, отважного воина, прямого, благородного к окружающим и даже врагам, рыцаря. При дворе от человека (не важно – мужчина или женщина) требовались иные качества, которые изначально приписывались женщине – умение угождать, нравиться, льстить господину (или госпоже), а также вести постоянную борьбу за первенство с помощью интриг, двоедушия, умения лгать, и, наконец, изобретать различные способы красиво бездельничать.

    <19>

    Важно, что мужчины при дворе занимались женскими делами, идет ли речь о так называемых «полковниках над котлетами или пулярками» или об общепринятых ритуалах, церемониях, танцах, музицировании, о так называемой галантной манере придворного поведения. Неслучайно елизаветинское время получило понятие придворного «петиметра»- «кокета», которое в глазах критиков отчетливо символизирует женское, недостойное поведение мужчины-модника:

    <20>

    «<…> Как он пред зеркалом, сердяся воздыхает
    И солнечны лучи безумно проклинает,
    Мня, что от жару их в лице он черен стал,
    Хотя он отроду белее не бывал.
    Тут истощает он все благовонны воды
    Которыми должат нас разные народы,
    И зная к новостям весьма наш склонный нрав, Смеются, ни за что с нас втрое деньги взяв…
    Потом, взяв ленточку, кокетка что дала,
    Стократно он кричал: «Уж радость, как мила
    Меж пудренными тут лента волосами!
    К эфесу шпажному (оружию ! – Е.А.) фигурными узлами
    В знак милости ея он тщился прицепить,
    И мыслил час о том, где мушку налепить.
    Одевшися совсем, полдня он размышляет: По вкусу ли одет!»
    5

    <21>

    Эта карикатура Ивана Елагина точно била по изнеженному придворному, который с мушкой на щеке, с бантиками на эфесе, весь завитой и напомаженный, в светло-лиловом или канареечном наряде является в круг подобных ему женоподобных существ. И в поведении, и во внешнем виде границы между мужчиной и женщиной при дворе стираются – недаром Елизавета Петровна многократно устраивала праздники с переодеваниями – женщин обряжали в мужскую одежду, а мужчин – в женскую. Конечно, императрица, прежде всего, хотела показать всем обычно скрытые под платьями свои изумительные ножки, но сама идея замены одежды символична – придворный может соединять качества мужчины и женщины.

    <22>

    Иначе строилось восприятие женщин на троне в народной толще. Не будем, конечно, преувеличивать значение «Домостроя» во внутрисемейных отношениях. Множество документов говорят о колоссальном влиянии женщины на домашние дела, не говоря уже о том, что в России XVII-XVIII вв. женщина обладала несравненно большими имущественными правами, чем ее современники в Европе (это хорошо показала Мишель Маррезе в книге «Бабье царство»). Да и петровские реформы, создавшие женское общество в России, продемонстрировали, что русскую женщину нужно не столько выталкивать на подиум, сколько сдерживать. Как известно, при Петре было издано руководство для молодых людей «Юности честное зерцало» в котором есть раздел, предназначенный для девиц – «Девической чести и добродетели венец». В нем много говорится как не надлежит себя вести порядочной девушке. Такая особа вытворяет черте что: «Разиня пазухи, садится к другим молодцам и мущинам, толкает локтями, а смирно не сидит, но поет блудные песни, веселитца и напивается пьяна, скачет по столам и скамьям, дает себя по всем углам таскать и волочить, яко стерва, ибо где нет стыда, там и смирение не является». Известно, что девиантное поведение, фиксируемое в нормативных документах часто как раз отражает неодобряемую, но реальную, общепринятую норму поведения. Отсюда вряд ли следует преувеличивать особую забитость русской женщины, «заключенной» в тереме «Домостроем». Русская женщина с таким восторгом встретила дарованные ей Петром свободы, что ее почти сразу же приходилось призывать к скромности.

    <23>

    Но одно дело в дворянской среде (а «Зерцало» предназначено для дворянских девиц), дома, другое дело – среди простолюдинов, на людях, в компании. Массовые материалы сыскных ведомств позволяют сделать вывод, что женщина на троне рассматривалась в народной среде как нонсенс. Он ярче всего выражен в признанном преступном, оскорбительном для чести государыни, но довольно частом застольном тосте: «Здравствуй (т.е. «Да здравствует») всемилостивейшая государыня императрица, хотя она и баба!». Петровские преобразования образа жизни кардинально не изменили традиционного подхода общества (в мужской, и в женской его части) к женщине как к существу неполноценному, недееспособному и нечестивому. Во-первых, петровские реформы перемены не коснулись широких слоев народа, в толще которых формировались взгляды на женщину. Женщина заведомо признавалась слабой как душой, телом, так и умом. Одно из частых высказываний применительно к императрицам, за которые люди попадали в застенок, была распространенная и доныне русская пословица: «У бабы волос долог, а ум короток». Естественно, тогда, как и ныне, эту пословицу произносили нередко мужчины, в умственных способностях которых можно было сильно сомневаться. В XVIII в. преступным аналогом этой пословицы служила другая: «Горе тому дому, которым владеет жена»6. За такую пословицу можно было угодить в Сибирь. Назвать мужчину «жонкой» (так называли женщину, чаще замужнюю) – значило оскорбить его, подчеркнуть его ничтожество и никчемность.

    <24>

    Встречавшееся часто в сыскных делах выражение «бабье дело» как некое определение функции женщины в обществе, заведо предполагало несерьезность, ограниченность, невежество, слабость и глупость такого дела. Крестьянин Тимофей Корнеев в 1731 г. по поводу вступления на престол Анны Иоанновны высказался наиболее в этом смысле полно: «Какая-де это радость! Хорошо бы-де у нас быть какому-нибудь царишку; где ей, императрице знать, как мужской пол (знает); ее − бабье дело, она-де будет такая ж ябедница, как наша прикащица, все-де будет воровать боярам, а сама-де что знает?». Cходные высказывания встречаются и в других делах:

    <25>

    «У нас-де ныне баба царствует <…>».
    «Владеет государством баба и ничего она не знает».
    «У бабы волос долог, а ум короток; У государыни ума нет <…>».
    «Недостойно в нашем Великороссийском государстве женскому полу на царстве сидеть <…>».
    «У нас на царство посадили царицу, она-де баба, курва <…>».
    «Черт велел бабе кланяться».
    «Вот-де ныне зачалась война, бабье ль дело – такое великое государство и войну содержать и корону иметь».
    «К присяге не пойду, как уж женки царем (стали), так пущая и крест целуют женки».
    «За бабу, за свинью присягу держи!»
    «Ты присягал курве!»
    «Я бабья указа не слушаю».
    «Целовал я крест не за Ея величества, за суку».
    «Ево в солдаты не возьмут, ныне царя нет, нашто баба солдаты»?
    «Где ей, беспортошной, нас жаловать <…>». «Назвал государыню бабой <…>»;
    «Разве ты у суки служишь <…>».
    «На что бабе города (о взятии Очакова – Е.А.) <…>».
    «Для чего бабу со звоном встречают <…>».
    7

    <26>

    Мне кажется, что тот факт принадлежности верховной власти женщине, а тем более вдовице, девице весьма способствовало разрушению в сознании народа сакральности самодержавия, стремительному снижению его ритуализированной святости. Сам по себе этот процесс происходил и раньше. Тут проявились и общие тенденции общественного развития, характерные для раннего Нового времени, и печальная для самодержавия эпоха Смуты, когда священный трон Рюриковичей становился добычей проходимцев, и история воцарения Романовых – автохтонной династии, родоначальник которой Михаил был «одним из нас» (при другом раскладе царем мог стать князь Д. Трубецкой). Михаил Романов был «накликан» в цари казаками и не мог ссылаться, как Рюриковичи, на бесконечный ряд стоящих за его спиной предков, в его жилах не текла кровь «кесаря» и византийских императоров.

    <27>

    Святость самодержавия сильно подорвал и Петр Великий, чьи реформы и вызывающее с точки зрения традиции поведение заставляли людей сомневаться в истинности царя, порождали мифы о «подмененности» государя, пробуждали ожидания прихода «истинного» царя. История появления Пугачева наиболее примечательна: в сознании народа он явился в облике «истинного царя Петра III», чудесным образом избежавшего смерти от рук жены-прелюбодейки и узурпаторши.

    <28>

    Но все-таки эпоха «женского правления» XVIII в. особенно способствовала разрушению мифа о святости верховной власти в России. Лелеемая и охраняемая в средние века идея самодержца как наместника Бога на земле, как священной особы, как земного бога приходила в очевидное, разительное противоречие с реальностью. Происходило мучительное раздвоение в сознании символического и физического тела правителя. В 1739 г. было начато дело нескольких подмосковных крестьян, которые, услышав залпы праздничного салюта в столице, завели об этом разговор. Крестьянин Кирилов сказал, что «палят знатно для какой-нибудь радости про здравие государыни нашей императрицы». Другой крестьянин Карпов спросил: «Какой-то радости быть?», на что Кирилов отвечал: «Как-та у нашей государыни без радости, она, государыня, земной Бог, и нам велено о ней, государыне, Бога молить». На что Карпов грубо, как тогда говорили, избранился: «Растакая она мать, какая она земной Бог – сука она, баба, такой же человек, что и мы: ест хлеб и испражняетца, и мочитца, годитца же и ее делать». Разумеется, Карпов сказал грубо, но и высказывание Кирилова имело явно провокационный, издевательский характер, оттенявший непристойность его товарища.

    <29>

    Здесь мы касаемся еще одного важного аспекта в оценке женщины у власти. Речь идет о восприятии обществом XVIII в. половой жизни вне брака как неприличного, непристойного поступка, как «блуда», как наказуемого преступления. То, что русские императрицы XVIII в. не состояли в браке, придавало этому восприятию и оценкам особую резкость и скабрезность. «Есть ли у нее муж? (а) если мужа нет, кто-де ее гребет» (в другом, допустимом для печати варианте – «попехивает»). Это был один из самых распространенных и широко обсуждаемых тогдашним обществом «проблем». Десятки следственных дел политического сыска посвящены разбору преступных высказываний людей самых разных общественных слоев на четыре основные темы, жгуче волновавших людей в самых разных концах страны. Это - предшествующая и нынешняя «блудная» история правящей монархини, персональный состав любовников, тайные чреватства императриц и судьба их детей и, наконец, разнообразные альковные происшествия во дворце, приводимые с красочными подробностями.

    <30>

    В 1748 г. началось следственное дело солдата Степанова, который стоял на часах перед опочивальней императрицы Елизаветы. Мимо него в спальню прошли императрица и ее фаворит А. Разумовский. Вышедший на крыльцо лакей передал часовому указ императрицы сойти с крыльца. Степанов начал спускаться по лестнице и тут он, как потом показал на следствии, «помыслил, что Всемилостивейшая государыня с Разумовским блуд творят, я-де слышал, как в той палате доски застучали и меня-де в то время взяла дрожь и хотел-де я, примкнувши штык, того Разумовского заколоть, а означенного лакея хотел же прикладом ударить, только-де я испужался». Позже он показал, что «незнаемо чего испужался и в то-де время вздумал он, Степанов, означенного Разумовского за то, что, думал он, оной Разумовский с Ея императорским величеством блуд творят». И далее: «А заколовши оного Разумовского, хотел он, Степанов, Ея императорскому величеству донести, что он того Разумовского заколол за то, что он с Ея императорским величеством блуд творит и уповал он, Степанов, что Ея императорское величество за то ему, Степанову, ничего учинить не прикажет»8. Начавшийся развод и смена караула помешали Степанову осуществить свое безумное намерение.

    <31>

    В этой поразительной истории, как в капле воды, отразились вся противоречивость восприятия простыми людьми «женского правления». Степанов испугался не «незнаемо чего», а вдруг возникшего перед ним странного выбора, осознанного противоречия между символическим, сакральным и физическим телом императрицы. С одной стороны, императрица для него являлась священной, сакральной, табуизированной персоной, которую он обязан охранять, согласно уставу и долгу подданного и солдата, даже ценою своей жизни. С другой стороны, он стал свидетелем несомненного полового акта императрицы-женщины и ее фаворита. Этот половой акт воспринимается Степановым однозначно как преступление, как «блуд», даже как насилие, нападение со стороны Разумовского на священную особу государыни. А от подобного насилия (как и от всякого другого) ему и надлежало защищать государыню. Это противоречие не укладывалось в голове солдата и вызвало его замешательство.

    <32>

    Подобные случаи, слухи и сплетни (имевшие, кстати говоря, за собой часто вполне реальные основания в далеко не праведной жизни русских императриц) волнами расходились по стране, формируя, в конечном счете, образ императриц как вакханок и коронованных шлюх и, в конечном счете, «неистинных», незаконных правительниц. Они служат образцом негативного, зазорного поведения, осуждаемого общественной моралью, но широко распространенного в обществе. Так, сохранилось дело о том, как пьяницы, сидя в кабаке, сравнивали профиль императрицы Анны Иоанновны на рублевой монете с профилем сидящей с ними проститутки по имени Аньки. В елизаветинское время соликамская женка Матрена Денисьева говорила своему любовнику: «Вот-де мы с тобою забавляемся, то есть чиним блудодеяние (уточнение следователей – Е.А.), так-де и Всемилостивейшая государыня (думаю, что преступница титул государыни не называла – Е.А.) с <…> Разумовским забавляются ж». Еще резче высказалась женка Ульяна (фамилия неизвестна): «Мы, грешницы, блядуем, но и Всемилостивейшая государыня с <…> Разумовским живет блудно». И, наконец, женка Елизавета Иванова была предельно лапидарна: «Я – блядь, но такая-де Всемилостивейшая государыня живет с Разумовским блудно»9.

    <33>

    Если указанные женки легкого поведения были цинично откровенны, ставя себя на одну доску с императрицей, у которой был фаворит, то реакция женщин из благополучных семей на статус и поведение своих веселых монархинь известно меньше. Некоторые эпизоды позволяют утверждать, что излишняя свобода женского поведения (в том числе полового) формально осуждалась дамами общества, но наступившая во второй половине XVIII в. эпоха Просвещения, терпимости и гедонизма во многом ослабила путы ограничений этой свободе. Не иметь светской даме обожателя, любовника становилось немодно. Менялась и концепция брака. Как восклицала одна из героинь пьесы А.П. Сумарокова, «я не какая-то посадская баба, чтобы мужа своего любить». Постепенно к многочисленным любовным историям Екатерины II, правившей в окружении фаворитов 34 года, общество стало относиться терпимей, чем ранее к более скромным любовным приключениям Анны Иоанновны или Елизаветы Петровны. Но эта терпимость не повлияла на общую установку общественного мнения о том, что женщина у власти – явление нежелательное, вредное, что оно отражает вредное для общества «господство страстей» в противовес господству закона или традиции. Одновременно распространенное представление об органической неспособности женщины заниматься государственным управлением, вообще общественным делом (кстати, весьма активно поддерживаемое самим «слабым полом») не изменил даже блестящий опыт царствования Екатерины II, способности которой к государственной деятельности обычно не ставились под сомнения. Итогом стало законодательство императора Павла 1797 г., навсегда перекрывшее женщинам путь к трону. С этим актом этот странный период женщин у власти в России окончился навсегда.

    Автор

    Евгений Викторович Анисимов
    доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник Санкт-Петербургского института истории РАН, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге
    vbrevis@mail.ru

    1 Анисимов. Е.В. Анна Иоанновна. М., 2002, С. 184.

    2 Сборник Русского исторического общества. Т. 55. СПб., 1886. С. 93.

    3 Анисимов Е.В. Женщины на российском престоле. СПб., 2002. С. 24.

    4 Прокопович Ф. Слова и речи. СПб., 1760. Ч. 1. С. 107; ч. 2. СПб, 1761. С. 132-133.

    5 Афанасьев А.Н. Образцы литературной полемики прошлого столетия // Библиографические записки 1859. Т. 2. С. 452.

    6 Анисимов Е.В. Дыба и кнут: политический сыск и русское общество в XVIII веке. М., 1999. С. 67.

    7 Там же. С. 64-68.

    8 Там же. С. 64-65.

    9 Там же. С. 66.

    Lizenzhinweis: Dieser Beitrag unterliegt der Creative-Commons-Lizenz Namensnennung-Keine kommerzielle Nutzung-Keine Bearbeitung (CC-BY-NC-ND), darf also unter diesen Bedingungen elektronisch benutzt, übermittelt, ausgedruckt und zum Download bereitgestellt werden. Den Text der Lizenz erreichen Sie hier: http://creativecommons.org/licenses/by-nc-nd/3.0/de

    PSJ Metadata
    Evgenij Anisimov
    Herrschaft von Frauen im 18. Jahrhundert als Problem

    Russland im 18. Jahrhundert kennzeichnete ein Paradoxon. Im Land herrschte eine chauvinistische Vorstellung von der Frau als nichtvollwertigem Wesen, das nicht fähig ist, sich mit Politik zu beschäftigen. Gleichzeitig herrschten 75 Jahre lang Frauen auf dem Thron. Dieses Paradoxon wurde aufgelöst durch die Zuschreibung von männlichen Eigenschaften und Tugenden auf die Kaiserin, durch die Überzeugung einer notwendigen provisorischen „Frauenherrschaft“ als einer Übergangsphase zur „wahren“ männlichen Herrschaft. Die negativen Seiten der Herrschaft von Frauen wurden abgeschwächt durch die allgemein anerkannte Menschlichkeit der Frauen an der Macht sowie generelle Tendenzen zur Humanisierung der Gesellschaft, die den Frauen mehr Rechte als früher einräumte. Für die Spitzen der Gesellschaft stellte die Frau an der Macht die Herrschaft einer androgynen Hofkultur dar, in der sich die krassen Unterschiede zwischen Männern und Frauen verwischten und die zur Schaffung eines höfischen grenzüberschreitenden androgynen Wesens führte, das die Züge eines männlichen Kriegers verloren hatte. Dies ermöglichte eine Aussöhnung mit der Herrschaft von Frauen. Eindeutiger war die Haltung der Unterschichten der Bevölkerung, die die Frauenherrschaft eindeutig mit dem Zusammenbruch der Herrschaft und mit der Regierung von zur Erfüllung männlicher herrscherlicher Pflichten unfähiger „Weiber“ assoziierten, die außerdem noch Witwen und Jungfrauen waren, was den Meinungsäußerungen über die Kaiserin noch eine besonders delikate Note gab. Dies führte zur Zerstörung der Sakralität der Selbstherrschaft und der ritualisierten Heiligkeit der Monarchie in der Wahrnehmung der Bevölkerung, was für das Bewußtsein des einfachen Untertanen ein nicht lösbares Problem aufwarf: unterordnen, dienen, sein Leben opfern und zwar einem „Weib“, einem Wesen, das bekanntermaßen unrein und dumm war. Eighteenth-century Russia was remarkable for its paradox: a country dominated by a chauvinistic view of women as inferior and incapable of doing things, and yet Russia being ruled by women for 75 years. This paradox was removed by projecting male traits and virtues on ruling empresses, with a conviction that "the female rule" was a temporary and necessary transitional period just before the "true" male rule. The negative aspects of the female rule were softened by the universally recognized humanism of women in power, the general trend for the humanization of society, which gave women more rights than ever. For the upper ranks, a woman in power meant a kingdom of androgynous courtly culture in which sharp differences between men and women were obliterated, resulting in a borderline-androgynous being that lost the features of a male warrior. This reconciled with the rule of women. Meanwhile, public opinion was stronger among the masses, clearly associating the female rule with the collapse of the state, with the rule of the babas unable to perform the duties of a male ruler, in addition to being widows or maidens, which made opinions about empresses particularly racy. This led to the destruction of the sacredness of autocracy, of the ritualized sanctity of the monarchy in the minds of the people, and brought an unsolvable problem into the consciousness of the common man: to obey, to serve, to sacrifice. Для России XVIII в. примечателен парадокс: в стране господствует шовинистическое представление о женщине как существе неполноценном, неспособном заниматься делами и 75 лет Россией правили женщины. Этот парадокс снимался распространением на правящих императриц мужских черт и достоинств, убеждением о временности, вынужденности «женского правления» как переходного к «истинному», мужскому. Негативные черты правления женщин смягчались всеми признанным гуманизмом женщин у власти, общей тенденцией гуманизации общества, что давало женщине больше, чем раньше, прав. Для верхов женщина у власти было царством андрогинной придворной культуры, в которой резкие черты различий женщины и мужчины стирались, приводили к появлению придворного − пограничного андрогинного существа, утратившего черты мужчины-воина. Это примиряло с правлением женщин. Более решительно было настроено общественное сознание низов, однозначно ассоциировавшее женское правление с крахом государства, с правлением неспособных к исполнению мужских обязанностей правителя «баб», к тому же вдов или девиц, что придавало суждениям о императрицах особую скабрезность. Это вело к разрушению в сознании народа сакральности самодержавия, ритуализированной святости монархии, вносило в сознание простого человека неразрешимую проблему: подчиняться, служить, жертвовать жизнью ради «бабы» − существа заведомо нечистого, глупого.

    ru
    CC-BY-NC-ND 3.0
    Frühe Neuzeit (1500-1789), Neuzeit / Neuere Geschichte (1789-1918)
    Russland
    Geschlechtergeschichte, Politikgeschichte
    18. Jh.
    4076899-5 4006287-9 4018202-2 4024596-2 4025453-7 4064317-7
    Ženščiny u vlasti v strane mužskogo šovinizma Женщины у власти в стране мужского шовинизма Frauen an der Macht im Land des männlichen Chauvinismus Pridanie imperatrice mužskich svojstv, neobchodimych dlja pravlenija придание императрице мужских свойств, необходимых для правления Zuschreibung von männlichen, für die Herrschaft notwendigen, Eigenschaften auf die Kaiserin Androginnost’ pridvornoj žizni Андрогинность придворной жизни die Androgynität höfischen Lebens Negativnyj radikalizm narodnogo soznanija v ocenke ženščiny na trone негативный радикализм народного сознания в оценке женщины на троне negativer Radikalismus der Bevölkerung bei der Beurteilung der Frauen auf dem Thron
    1700-1800
    Russland (4076899-5), Bevölkerung (4006287-9), Frau (4018202-2), Herrschaft (4024596-2), Hof (4025453-7), Wahrnehmung (4064317-7)
    PDF document anisimov_herrschaft.doc.pdf — PDF document, 418 KB
    Евгений Анисимов: Женщины у власти в XVIII в. как проблема
    In: Vorträge des Deutschen Historischen Instituts Moskau
    URL: https://prae.perspectivia.net/publikationen/vortraege-moskau/anisimov_herrschaft
    Veröffentlicht am: 26.04.2011 13:00
    Zugriff vom: 07.04.2020 08:30
    abgelegt unter: