Direkt zum Inhalt | Direkt zur Navigation

    Сандра Дальке: Старорусский уклад на скамье подсудимых: процесс против игуменьи Митрофании в Московском окружном суде (1874 год)

    ГИИМ: Доклады по истории 18 и 19 вв. – DHI Moskau: Vorträge zum 18. und 19. Jahrhundert, Nr. 21 (2014)

    Сандра Дальке

    Старорусский уклад на скамье подсудимых:

    процесс против игуменьи Митрофании в Московском окружном суде (1874 год)1

    <1>

    В феврале 1873 года к прокурору Петербургского окружного суда Анатолию Федоровичу Кони поступил иск купца Лебедева, согласно которому игуменья Митрофания обвинялась в подделке векселя на сумму более чем в 22 тысячи рублей.2 Иск был делом деликатным, поскольку игуменья – в миру баронесса Прасковья Григорьевна Розен – являлась весьма влиятельной публичной фигурой, имевшей тесные контакты с двором. По иску Лебедева петербургская прокуратура возбудила расследование. Этот иск послужил лишь началом для целого ряда исков и жалоб против игуменьи, вылившихся в конце концов в один из самых зрелищных судебных процессов пореформенной России. 3

    <2>

    Прежде чем в Москве 5 октября 1874 года открылся сам процесс, эта история оказалась в центре внимания публики, поскольку знаменитая подсудимая еще в начале 1860-х годов сама вела процессы по гражданским делам, привлекавшие всеобщее внимание. В результате этих процессов она весьма решительно взыскивала завещанное ее монастырю имущество с не желавших отдавать его родственников покойных.4В прессе также освещался и обсуждался состоявшийся 20 мая 1873 года ее арест в ходе следствия по иску Лебедева, а также обстоятельства продолжавшегося полтора года предварительного заключения.5Начало процесса 5 октября 1874 года стало сенсацией: никогда еще в открытом судебном процессе на скамье подсудимых не находилось столь высокопоставленное лицо. Также впервые в истории русского права духовное лицо предстало перед публичным «светским» уголовным судом.6

    <3>

    В прессе процесс выглядел так, как будто Москва не говорила ни о чем другом. Около тысячи москвичей, сообщали газеты, с раннего утра лихорадочно ожидали в Кремле прибытия игуменьи к залу суда, бывшему залу заседаний Сената, чтобы хоть одним глазком взглянуть на знаменитую подсудимую. Зал суда был набит битком. И в последующие дни процесса во дворе окружного суда продолжали собираться толпы людей. Сумятица творилась и там, и в зале судебных заседаний, к дверям которого пришлось приставить усиленные наряды жандармов для охраны.7

    <4>

    Процесс вызвал у современников столь значительный интерес, поскольку в его ходе дебатировались принципиальные вопросы права, справедливости, социального порядка и форм коммуникации внутри общества. В процессе речь шла прежде всего о больших деньгах - сумме более чем в миллион рублей. Речь шла также и о конкретном общественном конфликте, о конкурирующих интересах отдельных акторов, их борьбе за власть и влияние, а также о различных представлениях о том, как быть с социальными проблемами, возникшими вслед за отменой крепостного права. Анализ процесса показателен, поскольку сам процесс делал своим предметом реформы, в особенности проведенную за десять лет до того судебную реформу.

    <5>

    На примере процесса игуменьи Митрофании я бы хотела рассмотреть следующие проблемы:

    какие представления о праве и справедливости выдвигались участниками процесса с обеих сторон, и какие понятия использовались ими при этом;

    что означала для современников непривычная публичность судебного процесса.

    Я также хотела бы проанализировать, что имели в виду современники, когда говорили о «гласности» и «общественности». В своих размышлениях я опираюсь на разработанное Юргеном Хабермасом понятие публичной сферы8 как критического противовеса государству.

    Незаурядная карьера

    <6>

    Родившаяся в 1825 году игуменья Митрофания была дочерью генерал-адъютанта Григория Владимировича Розена, родом из Прибалтики, сделавшего впечатляющую военную карьеру: он участвовал еще в войне с Наполеоном и сыграл существенную роль во взятии Парижа в 1813—1814 годах. Между 1830 и 1838 годом он служил главнокомандующим на Кавказе. Мать, Елизавета Дмитриевна Зубова, была племянницей последнего фаворита Екатерины II, Платона Александровича Зубова, и придворной дамой императрицы Марии Федоровны. После смерти отца Прасковьи в 1841 году, царская семья взяла юную девушку на свое попечение.9 В 18 лет она стала придворной дамой императрицы Александры Федоровны. В 1852 году с согласия Николая I она оставила светскую жизнь и стала монахиней. В 1861 году митрополит Филарет назначил ее игуменьей Серпуховского Владычного монастыря, находившегося примерно в ста километрах к югу от Москвы. Под покровительством императрицы Марии Александровны она основала три общины сестер милосердия в Пскове, Санкт-Петербурге и Москве.10

    <7>

    Учреждение этих организаций было обусловлено в том числе теми социальными проблемами, которые с отменой крепостного права стали нести в себе угрозу. Они возникли на фоне усилении дебатов по «общественному вопросу», возникновении общественных движений и добровольных ассоциаций, а также дискуссии о реформе монастырей. Митрофания была одной из главных фигур в дискуссии о переустройстве монастырской жизни. Она вела борьбу за усиление благотворительной направленности в жизни монастырей, а также за централизованную и диспциплинирующую форму организации11. Основанные по инициативе игуменьи общины сестер были новшеством постольку, поскольку они как христианские благотворительные организации напрямую были подчинены епархиальному начальству. И на трех упомянутых общинах этот процесс ни в коем случае не должен был остановиться. Псковская епархиальная сестринская община должна была, скорее, послужить моделью для учреждения новых общин под контролем церковного начальства в других губернских городах Российской империи.12
    Амбициозные планы Митрофании встретили в церкви весьма значительное противодействие, в особенности потому, что основное бремя по организации и руководству епархиальными сестринскими общинами должны были взять на себя монастыри. Ее противники упрекали игуменью в том, что она привносит вредные западные новшества и тем самым изнутри разрушает основы отечественной монастырской жизни. Служба людям, по их мнению, является светским делом, в то время как монастыри должны служить именно убежищем от мира, где жизнь посвящается молитве, службе Богу и спасению собственной души. 13 Поскольку в лице императрицы Митрофания имела могущественную союзницу, ее критики сперва вынуждены были отступить.14

    <8>

    Вследствие своей активности и уверенности в себе она для исполнения своих амбициозных проектов смогла заручиться поддержкой не только императорской семьи, но и действовала как своего рода агент. Она поддерживала императорскую семью в их вовлеченности в благотворительные и христианские дела и умела изыскивать для этого материальные ресурсы. Уже в 1865 году Митрофания по желанию великой княгини Александры Петровны и с помощью митрополита Филарета возглавила основанную великой княгиней в Петербурге сестринскую общину. С выстраиванием благотворительных сестринских общин в городах Российской империи и их подчинением контролю церковной администрации царская семья связывала также и политическую цель. А именно, как выражалась сама Митрофания, подавить «нигилизм»15, то есть контролировать и канализировать общественные движения, используя для этого помощь церковной администрации и покровительство царской семьи и привлекая группировки из среды родовитого дворянства.16

    <9>

    В своей практической деятельности как игуменья бывшая придворная дама первое время была исключительно успешна. По словам ее современников, она была впечатляюще энергичной личностью с острым «мужским складом ума», ловкой и успешной предпринимательницей.17 Под ее руководством не только строились благотворительные учреждения – больницы и сиротские приюты, но сельскохозяйственные и ремесленные предприятия, кирпичные заводы и камнетёсные мастерские. В конце 1860-х годов более 400 сестер и монахинь жили во Владычном монастыре – почти в два раза больше, чем до прихода Митрофании на должность игуменьи.18 Игуменья была почетным членом Императорского общества фабрикантов шерстяной промышленности, ей было присуждено множество почетных наград в области экономики.19 То, что ее достижения были по достоинству оценены царицей, выражалось в поднесенных ей подарках и оказывавшихся почестях.20 Они были не только вознаграждением за труды Митрофании, но служили публичными видимыми знаками авторитета, которым ее наделила самая высшая власть, обязав других уважать ее и ей подчиняться. Эти дарения делали Митрофанию в глазах современников могущественной патронессой.

    <10>

    Эта история успеха не была, однако, кристально чистой. По уже упомянутому иску купца Лебедева петербургский прокурор начал судебное расследование. 20 марта 1873 года игуменья была арестована и посажена под домашний арест. Дело Лебедева было вскоре затем передано Московскому окружному суду, и игуменья была препровождена в Московскую следственную тюрьму. Это было связано еще и с тем, что в Москве начиная с марта расследовались весьма тяжкие дела по иску купчихи Медынцевой и богатого купца Михаила Герасимовича Солодовникова, по которым игуменья подозревалась в мошенничестве, шантаже, подделке ценных бумаг и торговле знаками отличия. Лебедев, Медынцева и наследники Солодовникова выступили позднее во время процесса в качестве соистцов. Если верить обвинительному заключению, Митрофания не однажды прибегала к мошенничеству, обману и шантажу, чтобы сохранить женский монастырь и финансировать свои благотворительные предприятия.21

    <11>

    Пострадавшие были богатыми купцами, вступившими в контакт с Митрофанией по причине возникших у них личных проблем. Медынцева была отдана своим мужем под опеку по причине алкоголизма и предосудительного поведения, Солодовников был скопцом. Уголовное преследование скопцов с новой судебной реформой было значительно ужесточено, и Солодовников опасался оказаться арестованным и осужденным в ходе многочисленных процессов против приверженцев этой секты, прошедших зимой 1870—1871 годов.22

    <12>

    И Медынцева, и Солодовников обратились к игуменье с целью получить выгоду от ее исключительных связей в «высших сферах власти», надеясь, что в этих «сферах», прежде всего при дворе, игуменья сможет ходатайствовать за них. Солодовникову посоветовал обратиться к игуменье его адвокат.23 А Медынцеву познакомил с Митрофанией местный полицейский чин.24 В качестве ответной услуги за заступничество игуменьи купцы жертвовали монастырю и сестринским общинам деньги, недвижимость, строительные материалы, осуществляли взносы в форме векселей или оформляли завещания в пользу учреждений, которыми руководила игуменья.

    <13>

    Помимо этого баронесса – согласно обвинительному заключению – торговала орденами и знаками отличия. Каждый носивший на груди орден св. Анны или св. Станислава, то есть получивший эти награды от нее благодаря своим пожертвованиям на монастырь или на сестринские общины, получал определенные привилегии и общественное уважение. Прежде подобные обменные операции не были незаконными.25 Раздача орденов, мундиров и других знаков отличия за пожертвования регулировалась уставами самого монастыря и сестринских общин. При этом твердо определялось, кто был уполномочен жертвовать, и какие знаки отличия полагались за ту или иную сумму взноса.26 Имена жертвователей и пожертвованные ими суммы публиковались в газетах, и право пожертвовать большую сумму предоставлялось царем или царицей. Особо щедрые жертвователи могли получить в качестве привилегии аудиенцию у царской четы.27 Используя практику пожертвований, состоятельные современники могли публично демонстрировать, на какое место в общественной иерархии они претендуют, и степень признания их претензий самим престолом.28 Царская чета стояла на вершине пирамиды клиентелы, посредством которой распределялись ресурсы – защита, честь и авторитет. В пореформенное время практики такого рода стали сомнительными с точки зрения морали, а во время процесса, о котором идет речь, были криминализированы, несколько позднее – запрещены законом.29 Однако делами такого рода не исчерпывался перечень грехов игуменьи: согласно обвинительному заключению она с большим размахом подделывала векселя, шантажировала свою клиентелу, обманывала и оказывала угрозами давление на нее.30

    Судебный процесс как педагогическое зрелище

    <14>

    Процесс длился в общей сложности две недели. Некоторые из «прогрессивных» комментаторов заранее опасались, что слушания дела в последнюю минуту или не состоятся или досрочно будут прекращены ввиду тех самых исключительных связей игуменьи в «высших сферах власти».31 Однако вопреки этим ожиданиям ни в период предварительного следствия, длившегося более года, ни во время судебных слушаний не нашлось ни одного влиятельного ходатая за игуменью. Петербургский прокурор Анатолий Кони, который вел дело Лебедева в фазе дознания, в своих воспоминаниях указывает, что он лично поставил министра юстиции графа Палена в известность об иске Лебедева. Тот настоятельно просил провести дело невзирая на лица. Московский генерал-губернатор князь Долгоруков всеми силами поддерживал процесс.32 Кони сообщает, что сначала никто не хотел брать на себя защиту игуменьи Митрофании33 и в конце концов ее защитниками в суде стали присяжные поверенные – евреи С.В. Шайкевич и С.С. Щелкан, продемонстрировавшие степень своего участия в деле среди прочего тем, что не явились на оглашение приговора.

    <15>

    Суд присяжных приговорил Митрофанию к лишению всех прав и трехлетней ссылке в Енисейскую губернию, а в течение одиннадцати следующих лет – в другие губернии.34 Этот приговор на фоне судебной практики того времени был необычайно суров. Уже в 1874 году, то есть в год, когда состоялся сам процесс, лишь недавно введенные суды присяжных оказались под огнем критики из-за мнимой мягкости выносимых ими приговоров. На приговор игуменья отреагировала кассационной жалобой, прошедшей Сенат, но оказавшейся безуспешной. Мера наказания, однако, не была полностью соблюдена: в ходе остававшихся в глубочайшей тайне переговоров, которые вели вмешавшиеся родственники игуменьи с министром юстиции, она была смягчена.35 Остаток своей жизни она провела в нескольких монастырях на Кавказе и на юге России.

    <16>

    Так что же означал этот процесс? Тот факт, что министр юстиции граф Пален не препятствовал дознанию, затем активно поддержанному со стороны московского генерал-губернатора; что игуменья несмотря на все свои тесные контакты при дворе не нашла себе ни одного заступника из придворного круга, хотя и она, и ее семья многократно предпринимали для этого усилия36; и в конце концов, энергичная деятельность московской прокуратуры позволяют предполагать, что в этом процессе речь шла о содействии всеми силами судебной реформе, рассеянии всяких сомнений в эффективности новых судов, подрыве традиционной клиентелы и ее связей, ограничении особых прав церкви, укоренении новых правовых форм коммуникации в сознании современников и в конечном итоге – усилении монополии власти и контролирующей функции государства. За общей деятельностью министерства юстиции, губернатора, прокуратуры, формировавшейся адвокатуры и даже самого Священного Синода, также как и за сдержанной позицией царской семьи, стояли, тем не менее, различные партикулярные интересы. В целом я бы позволила себе утверждать, что этот процесс был процессом показательным, таким, который лишь через высоту падения обвиняемого мог и должен был раскрыть свою значимость. Об этом говорит и факт, что смягчение наказания, которое не было бы возможно без согласия императора, произошло в строжайшей тайне.

    <17>

    Педагогическая функция, которую имел процесс, была должным образом воспринята многими влиятельными современниками. И московский окружной прокурор Жуков, и петербургский прокурор Кони, и публицист – славянофил и друг Победоносцева – Гиляров-Платонов37, а также такой весьма высокопоставленный чиновник и деятель земства как князь Голицын, были едины в том, что процесс преподал старым элитам «нравственный урок», что он явился поучительной пьесой, дискредитировавшей «общественные язвы нашего времени» и несправедливость старого порядка.38 Центральной мишенью этой критики было прежде всего высшее дворянство и церковь, их предполагаемые злоупотребления властью и в особенности – иммунитет против уголовного преследования, которым, по мнению критиков, располагали причастные к ним лица.39

    <18>

    Так, прокурор Жуков в ходе предварительного следствия и во время слушаний горячился по поводу того, что консистория и митрополит самовольно игнорировали свою подотчетность министерству внутренних дел, а вместо этого покрывали преступные деяния и тем самым подрывали авторитет государства.40 О выступлении прокурора князь Голицын высказался в своем дневнике с воодушевлением. Жуков в своем обвинительном заключении бичевал три основные явления, которые едва ли затрагивали состав преступления, но скорее служили делу дискредитации нравственной безукоризненности игуменьи: во-первых, основанную на личных связях политику власти игуменьи; во-вторых, факт, что жившие на монастырских землях крестьяне были переселены игуменьей таким образом, что это напомнило самые мрачные времена крепостного права; в-третьих, что из честолюбия и жажды славы дворянка по происхождению, игуменья обогащалась за счет людей, заработавших свои деньги тяжким трудом.41 Из этих высказываний можно вычитать, однако, что здесь не только пропагандировался меритократический этос, но прежде всего на этом процессе подверглись криминализации воспринимавшиеся прежде как нормальные формы коммуникации в обществе, в особенности практика покровительства и ходатайства.42

    <19>

    На судебном процессе была установлена связь этих практик с могущественными женщинами. Были не только преданы гласности далеко простиравшиеся связи игуменьи, но и деятельность других очень влиятельных лиц, к началу процесса уже покойных, составлявших ячейки этой сети, например, статс-дамы Татьяны Борисовны Потемкиной (урожд. Голицыной, 1797—1869). Она не только познакомила игуменью с ее финансово состоятельными жертвами, в том числе и с мультимиллионером Солодовниковым, но и употребила всею энергию на то, чтобы свести оказавшихся в стесненных обстоятельствах миллионеров с потенциальными ходатаями и предпринимательницами-благотворительницами. Обеим женщинам во время процесса приписывались атрибуты, типичные для негативного образа Екатерины II, как он сложился ко второй половине XIX века.43 Особенно наглядные слова для описания предполагаемого «женского властвования» использовал прокурор Жуков, зачитывая текст обвинения: игуменья, в ее монашеских одеяниях, царила над гротескным двором, состоявшим из представителей церкви, дворян, купцов, скопцов и евреев, правя ими как марионетками с помощью своих манипулятивных способностей и темной притягательной силы, в то время как они по ее сигналу совершали все возможные преступления.44

    <20>

    Многочисленные комментаторы процесса высказывали резкую критику в связи с позицией церкви, в особенности Московской консистории, которая вопреки всем доказательствам отказывалась признать вину игуменьи.45 Консистория на основании прокурорских следственных документов вела собственное расследование, и при этом – так по крайней мере это видел прокурор – утаила важные доказательства судебного предварительного следствия, выдать которые ее принудил лишь указ обер-прокурора Священного Синода.46 Консистория на основании тех же самых имеющихся в деле документов пришла к противоположному выводу, а именно о невиновности игуменьи, а купец Лебедев, также как и наследники Солодовникова, умершего в 1871 году в заключении, объявили векселя поддельными, чтобы избежать обязательств по уплате.47 Это мнение консистория огласила в своем заявлении перед судом.48 По словам анонимного автора Отечественных записок, если бы это зависело от консистории и существовал старый порядок судебного производства, преследованию подверглись бы вовсе не игуменья, а пострадавший купец Лебедев. При прежнем судебном порядке пострадавший из страха даже не отважился бы потребовать восстановления своих прав.

    <21>

    Гарантом нового, справедливого порядка – под ним подразумевалось равноправие сторон перед законом – была, согласно публицисту Гилярову-Платонову, публичная сфера, то есть публика в зале суда, присяжные и пресса, наблюдавшие за тем, чтобы, в противоположность старому судебному порядку, законы применялись и соблюдались. Важнейшей задачей государства и его законов должна была стать защита слабых перед алчностью сильных, символом которых выступала игуменья.49 Публичной сфере Гиляров-Платонов предназначил роль важнейшей помощницы правительства в осуществлении законов. Начиная с 1869 года этот публицист-славянофил в своей газете – Современных известиях – вел собственную кампанию против игуменьи. При этом он повсеместно преследовал свои интересы. Поводом к этой кампании послужило прежде всего то, что игуменье, с согласия митрополита, удалось присвоить для своих благотворительных нужд наследство богатого лесоторговца Пальскова, хотя тот завещал построить на эти деньги приходскую школу. Понесший таким образом ущерб приходский священник был близким другом Гилярова-Платонова.50 В 1860-е годы по поручению министерства просвещения Гиляров-Платонов занимался составлением проектов для реформирования церковной системы образования и был ангажированным ходатаем за церковно-приходские школы, конкурировавшие за весьма ограниченные ресурсы с встроенными в благотворительные сестринские общины образовательными учреждениями.51

    <22>

    Перед судом оба прокурора, адвокаты обоих соистцов, а также председательствующий судья пытались убедить присяжных и публику в том, что с темными махинациями могущественных лиц можно бороться эффективно лишь благодаря гласности процесса, а также всеобщности применения законов. Тем самым они преследовали цель утвердить доверие к новым институциям и убедить своих слушателей в том, что новый правовой порядок защищает их интересы и собственность.52 Эти сообщения должны были все же восприниматься публикой и присяжными амбивалентно, поскольку, по всей видимости, даже с самыми «прогрессивными» сторонниками нового правового порядка не всегда все было чисто.

    <23>

    Так, адвокат наследников Солодовникова Федор Плевако инициировал совместно с Гиляровым-Платоновым кампанию в прессе, объявив выданный от имени умершего Михаила Герасимовича Солодовникова вексель на общую сумму в 580 тысяч рублей поддельным.53 Невозможно представить, чтобы эта инициатива исходила от его доверителя, брата покойного, поскольку, согласно высказываниям многих свидетелей и врачебным свидетельствам, тот давно страдал прогрессирующим «размягчением мозга» и не мог считаться правоспособным. Таким образом, возникло впечатление, что Плевако из алчности и жажды славы сам создал себе это весьма выгодное поручение. По публикациям Плевако и Гилярова-Платонова, выступившего позднее в суде свидетелем, прокурор вел и предварительное следствие в случае Солодовникова. Помимо этого циркулировали слухи, что Плевако во время предварительного следствия с целью обсуждения процесса приглашали в министерство, где между ним и следователем были достигнуты некие договоренности.54 В соответствие с уголовным процессуальным кодексом адвокаты исключались из судебного предварительного следствия и не имели доступа к собранным следствием доказательствам.55 Два других участника процесса – один из адвокатов Медынцевой и один из поверенных Михаила Герасимовича Солодовникова – стряпчий Санкт-Петербургского экономического суда56 Серебряный – потребовали от своих доверителей деньги на взятки членам Сената («для ходатайства»). Серебряный для этих целей вытребовал неслыханную сумму в 225 тысяч рублей и после ее получения скрылся.57

    <24>

    Все это обсуждалось как во время судебного разбирательства дела против игуменьи, так и во время самого процесса и, возможно, никак не содействовало формированию у современников доверия к судам нового образца. Адвокаты со всей очевидностью сами участвовали в практиках, которые они так ревностно разоблачали. Практика ходатайства была лишь профессионализирована посредством нового профессионального статуса адвокатов, став для современников еще более дорогостоящей, но никак не более надежной или ограниченной.58 Внимательные современники должны были скорее из обстоятельств вокруг процесса извлечь урок, что стоимость того или иного адвоката измеряется не столько его профессиональными знаниями юриста, сколько качеством его контактов среди членов Сената.

    Конкурирующие представления о праве и справедливости: «защитники старого порядка»

    <25>

    Сама игуменья и ее защитники совсем иначе, чем «прогрессивные» современники, представляли себе справедливый порядок. Во время процесса и после оглашения приговора в Москве, возможно, по инициативе консистории, во многих церквях прошли службы, на которых молились за игуменью как за «невинно страждущую».59 Эти церковные службы стали предметом внутреннего расследования Священного Синода, и вел их лично обер-прокурор Синода граф Толстой. Толстой определил такого рода действия церкви как преступление против государства.60 Церковь отказывалась признать решение Московского окружного суда, а вместе с этим – авторитет самого государственного института. По Москве курсировало анонимное апологетическое сочинение, напечатанное в Киеве.61 Подробная биография игуменьи появилась двумя годами позднее. Ее автор, Владимир Андреев, поставил себе задачей восстановить честь благотворительницы и вместе с ней – всего высшего дворянства. 62 Также и некоторые газеты, в особенности Деятельность и Русский мир, превратились в рупор игуменьи.

    <26>

    Сама игуменья опровергала все пункты обвинения. Она считала, что как раз благодаря своим исключительным контактам при дворе, в Сенате и в министерствах находилась в положении, которое позволило ей восстанавливать социальную справедливость. Она представила себе посредницей, которая действовала по мотивам религиозного самопожертвования. Она обосновывала это понимание своей благотворительной деятельностью, то есть тем, что она брала у богатых и раздавала бедным и больным.63 Мотивировка, приведенная ею перед судом в связи с торговлей должностями и знаками отличия, затрагивает еще одно измерение ее представлений о социальном равенстве: когда председательствовавший судья заметил, что происходившая из высшего дворянства игуменья не вращалась, как правило, в кругах Лебедева и Медынцевой, она ответила, что она как предстоятельница монастыря имела дело со всеми слоями населения – с крестьянами, купцами и служащими. В желании многих купцов приобрести знаки отличия она не видела ничего предосудительного. Дворяне могли легко получить привилегии по службе, в то время как купцы имели для этого всего лишь одну возможность – пожертвования. Так она оказывала купцам эту услугу и в то же время творила добро, помогая тем самым бедным.64

    <27>

    Это самовосприятие схоже с моделью женской дворянской идентичности, разработанной Гэри Маркером в его микроисследовании об Анне Лабзиной, дворянке-благотворительнице конца 18-го – начала 19-го века. Лабзина рассматривала себя не только как благотворительницу, но и как «заступницу», которая использовала свои связи с богатыми и облеченными властью людьми, чтобы содействовать бедным и безвластным добиваться своих прав. Вовлекаясь в эту деятельность, дворянские женщины, согласно Маркеру, создавали публичное пространство деятельности, концептуализировавшееся через религиозные категории, прежде всего — категории благочестивого самопожертвования.65 На фоне этой философии становится понятным, почему игуменья, несмотря на давление доказательств не признала никоим образом своей вины. Она представляла отчасти демократическую, отчасти реставрационную концепцию, которая должна была обеспечить участие в обществе и восстановить социальное равновесие, не покушаясь при этом на сословный порядок. С точки зрения юристов и государственных чиновников, раздавая знаки отличия и устанавливая социальную классификацию жертвователей, она приписывала себе регулятивную функцию государства, тем самым умышленно пренебрегая авторитетом государственных институтов, в особенности – реформированных судов.66

    <28>

    Из документов предварительного расследования видно, что игуменья привлекала к себе купцов своими возможностями защищать их от произвола и несправедливости благодаря своим исключительным контактам при дворе, в министерствах и среди членов Сената (то есть возможностями оказывать им покровительство). Например, один из пострадавших, купец Сангурский, сообщил следователю, что игуменья завоевала его доверие тем, что познакомила с купцом Кузнецовым, которого она, как и многих других, защитила от посягательств суда (причем суда реформированного!). На основании этого он, Сангурский, пожертвовал монастырю некую сумму и вступил в деловые отношения с игуменьей.67

    <29>

    Эти деловые отношения выглядели следующим образом: Сангурский был вышедшим из евреев строительным подрядчиком, он намеревался заполучить концессию на строительство железнодорожной линии от Москвы до Курска. Железнодорожные концессии пользовались большим спросом, и получить их можно было только использовав определенные связи или через взятки.68 Митрофания, с согласия митрополита, распорядилась о крещении Сангурского и всей его семьи в ее монастыре, сама выступила крестной, способствовав тем самым росту его социальной репутации и ходатайствовала в городской думе города Серпухова, а также в министерстве путей сообщения в пользу его деловых интересов. В свою очередь, Сангурский ссужал игуменью деньгами и обещал построить дополнительную ветку железной дороги, которая бы напрямую соединила монастырь с линией Москва—Курск. Все это устраивало Сангурского до тех пор, пока игуменья соблюдала условия своего покровительства. Сангурский подал иск против игуменьи не потому, что он полагал этот род отношений клиентелы в принципе нелегитимным или несправедливым, а потому, что его обошел более финансово могущественный соперник – ловкий камер-юнкер Селивачев, а игуменья, с его точки зрения, не просто не сдержала своего обещания о заступничестве. Напротив, она, чтобы побыстрее избавиться от Сангурского, объявила его неплатежеспособным в городских думах Москвы и Серпухова, а также публично в прессе.69

    <30>

    Доказательства якобы царившего в реформированных судах произвола приводились в опубликованном два года спустя после завершения процесса сочинении Андреева, полностью выдержанном в дискурсе жития, биографического повествования о жизни православного святого70: восстановить справедливость может лишь могущественный человек, удовлетворяющий всем моральным принципам, то есть человек самоотверженный, поскольку законами могут злоупотреблять с целью преследования несправедливых, то есть, по Андрееву, своекорыстных целей. Неудовольствие Андреева было направлено в первую очередь против прокурора Жукова и адвоката соистцов Плевако. Они инструментализировали законы из корыстных соображений, жажды славы, тщеславия и алчности, тем самым нарушив самые элементарные нормы справедливости.71 Деятельность игуменьи он, напротив, оценивал как утверждающую справедливость, поскольку она основывалась на религиозно мотивированном самопожертвовании и служила благу общества. И если игуменья при этом и допускала ошибки, то ни в коем случае не из преступных намерений. Прокурор, напротив, действовал несправедливо. Он оскорбил достоинство благочестивой женщины перед лицом всего общества (клевета, публичное оскорбление), а вместе с ней всё высшее дворянство, а также духовное сословие. Клевета и оскорбление здесь оказываются особенно губительны, поскольку легитимируются законом и прокурором, в то время как важнейшей функцией законов должна являться как раз защита от оскорблений.72 Предложенная Андреевым интерпретация процесса показывает отчетливо, что он, также как и игуменья, понимал закон не как корпус повсеместно обязательных и действующих для всех правил, но как средство в борьбе за власть между враждующими лицами.

    <31>

    Цель Андреева состояла в том, чтобы восстановить доброе имя игуменьи в глазах общества и тем самым позаботиться о справедливости. Как источник несправедливости Андреев рассматривал именно публичность новых судов и прессы, понимавшуюся ее сторонниками как особое достижение во имя справедливого порядка. И этого мнения придерживался не только Андреев, происходивший, как можно предполагать, из дворян, но и пострадавший купец Сангурский, которого игуменья публично объявила банкротом и который, таким образом, потерял свой важнейшей капитал: честь и кредитоспособность. Сангурский во время расследования упрашивал следователя обеспечить ему покровительство и хлопотать за него, чтобы восстановить его доброе имя.73 Этим путем он пытался обратить следователя в своего патрона, не признавая тем самым ни его роли, ни способа функционирования новых судов.

    Выводы

    <32>

    Процесс против игуменьи Митрофании отсылает не только к конкретным эпизодам борьбы за власть между отдельными лицами и целыми институциями, но и к конкурировавшим представлениям о том, каким образом должен быть установлен справедливый порядок. Эти конфликты были мотивированы социальным статусом участников процесса. В отличие от игуменьи, представительницы родовитого дворянства, Гиляров-Платонов, Жуков и Плевако сами поднялись по социальной лестнице. Плевако, звезда которого взошла благодаря блестящему выступлению на процессе Митрофании, был типичным разночинцем и буквально человеком с периферии. Внебрачный сын таможенного чиновника польского происхождения, выросший в Оренбурге, он смог получить юридическое образование в Москве лишь благодарю своим усердию и одаренности, а также честолюбию отца.74

    <33>

    Игуменья и ее приверженцы верили, что возможно установить справедливость с помощью неформальных отношений клиентелы и делали ставку на моральную безупречность отдельных лиц. Закон, с их точки зрения, должен был выполнять функцию защиты доброго имени и чести этих лиц.75 «Прогрессивные» акторы, напротив, выступали за то, чтобы устанавливать справедливость через всеобщее равенство перед законом и публичную сферу, стоящую на страже правильного применения законов. Они конструировали законы как выражение «общественной совести», как воплощение основополагающих общественных ценностей и царскую чету – как высших слуг закона.76 При этом публичная сфера – в образе журналистов, присяжных и публики в зале суда – была не только реальной апелляционной инстанцией, но и абстрактным авторитетом, посредством которого легитимируются притязания и требования этих поднявшихся по социальной лестнице акторов.

    <34>

    Сторонники игуменьи чем дальше, тем больше подпадали под давление, поскольку их точка зрения становилась все менее созвучной с амбициями царского правительства по распространению государственного контроля и выстраиванию эффективных государственных структур. Именно из этих амбиций по созданию эффективной государственности выходцы с периферии и надеялись извлечь свою выгоду. Такое «модерное», покоящееся на правовых нормах государство с их точки зрения казалось полным новых возможностей для их самореализации. И сама царская семья сигнализировала своим сдержанным поведением, что выступала за правовое оформление форм общественной коммуникации, демонстрируя обязательства самодержавия и верхушки дворянства в отношении действующих правовых норм. Именно об этом шла речь на процессе против игуменьи Митрофании, и именно это провозгласил суровый приговор присяжных, который отчасти объясняется и неосмотрительным поведением игуменьи перед судом, а возможно также – и манипуляциями при формировании состава присяжных. Игуменья стала при этом, в том числе благодаря имплицитным ассоциациям с Екатериной II, воплощением дурной, творящей произвол несправедливой власти. «Старый порядок» амбициозные выходцы с периферии империи маркировали как женское властвование.

    <35>

    При более точном рассмотрении границы между «старыми» и «новыми» формами коммуникации пролегают не так однозначно, как это постулировали «просвещенные» представители юстиции и публицисты, поскольку даже они репродуцировали практики ходатайства и покровительства, объявленные отжившими свой век. И игуменья не только умело пользовалась новыми средствами коммуникации и вела судебные тяжбы в новых судах по гражданским делам, но и была одной из самых известных поборниц общежительной реформы монастырей. Она решительно выступала за централизацию и установление единообразных правил для монастырей.77 В своей сфере она вела себя подобно тем, кто стремился к выстраиванию эффективной, основанной на правовых нормах государственности.

    <36>

    Процесс против игуменьи Митрофании показывает также, что современники не видели в публичной сфере в период, непосредственно следовавший за реформами, критического противовеса автократическому государству. Относившие себя к просвещенным людям юристы, публицисты, государственные чиновники рассматривали общество, общественность, публику, скорее как помощницу самодержавного государства, наблюдающую за тем, чтобы его законы соблюдались и осуществлялись. Сами же они видели в себе представителей реформированного государства. Этот концепт был в первую очередь направлен на дисциплинирование некогда привилегированных групп, поведение которых скандализировалось и которые тем самым должны были покориться всеобщему правовому порядку. Именно в возможности скандализации лежала подобная Янусу двуличность новых форм коммуникации: для многих современников в ней перевешивали именно негативные аспекты, неотделимые от новой публичной сферы. Однако и здесь заложенное в хабермасовский идеальный тип политико-критическое содержание как противовеса государству не играло никакой роли. Честь или «доброе имя» были важнейшим капиталом в типичной для царской империи, покоящейся на доверии системе клиентелы. Новая публичная сфера в форме реформированного уголовного правосудия приняла для многих современников амбивалентный характер, поскольку она с их точки зрения более не обеспечивала правопорядок или защиту, но напротив, обострила опасность компрометации и оскорбления. Для этих людей 1860-е – 1870-е годы были не столько эпохой реформ, сколько эпохой кризиса.

    <37>

    На примере процесса против игуменьи Митрофании можно увидеть, что значила публичность новых судов для самодержавия. Дневники князя Голицына проливают свет на то, как эта новая ситуация виделась одному из высокопоставленных чиновников. Поскольку императрица была покровительницей благотворительных заведений, которыми руководила Митрофания, игуменья была подотчетна не только консистории, но и царице.78 Весьма пикантным образом игуменья не отказала себе в том, чтобы неоднократно заявить перед судом, что законы, обвинение и даже сам приговор для нее не могут служить мерилом, поскольку она пользуется доверием самой императрицы, которая, стоя над законом, одобрила её образ действий. Дневниковые записи князя Голицына показывают, что высшие чины империи каждый день во время процесса опасались, что высказывания игуменьи, публиковавшиеся во всех солидных ежедневных газетах, могли нанести ущерб авторитету императрицы и тем самым – самой монархии.79

    <38>

    Сама царская чета, чье имя пытались использовать почти все участники процесса, чтобы добавить веса своим аргументам, находилась в очень некомфортной ситуации. Царская семья очевидно для всех была втянута в не самые чистые дела игуменьи. Императрица публично демонстрировала свое доверие Митрофании своими подарками. Расчет на то, что удастся канализировать социальную ангажированность, приписав ее церковным административным структурам, не оправдался. Финансовые ресурсы были слишком ограничены, практики, применявшиеся игуменьей, слишком экстравагантны, сопротивление консервативных акторов внутри церкви слишком сильно, партикулярные интересы и альянсы, которые могли открыто выражаться в обстановке процесса, слишком расходились, чтобы контролировать происходящее сверху.

    <39>

    Просто не обращать внимания на приговор также не было возможно, не подвергнув опасности сам государственный порядок, достоверность собственных высказываний или судебной реформы. Публичный авторитет игуменьи Митрофании в зале суда был «принесен в жертву», поскольку привилегия царя на дарование милости в первые пореформенные годы более не могла способствовать поддержанию легитимности самодержавия, но напротив, угрожала ему. Статус монархии благодаря публичности новых судов стал более сомнительным. Это было причиной сдержанного поведения императорской семьи, тем самым демонстрировавшей публичной сфере оформление правовых основ монархии. Состоявшееся втайне смягчение наказания показывает, тем не менее, что она не до конца последовательно чувствовала себя обязанной подчиняться законам, но весьма расчетливо признавала себя при этой сторонницей принципов судебной реформы.



    1 Статья является сокращенной версии статьи: Old Russia in the Dock: The Trial against Mother Superior Mitrofaniia before the Moscow District Court (1874) // Cahiers du Monde russe. Vol. 53/1. 2012. P. 95-120, Paris, Editions EHESS. Перевод с немецкого: Майя Лавринович, София Азимова.

    2 Об этом пишет Кони в своих воспоминаниях. Кони, А.Ф. На жизненном пути. т. 1. М., 1914. C. 53. Как иск попал в Санкт-Петербургскую Прокуратуру не ясно. Согласно реформированному уголовно-процессуальному кодексу органы полиции были обязаны доводить до сведения следователя либо прокурора о заявленных уголовных преступлениях. Baberowski J. Autokratie und Justiz: Zum Verhältnis von Rechtsstaatlichkeit und Rückständigkeit im ausgehenden Zarenreich 1864-1914. Frankfurt a. M., 1996. S. 89.

    3 Судебный процесс послужил основой многочисленных литературных обработок: для комедии Александра Островского «Волки и овцы», чья премьера состоялась в Москве в 1875г., для стихотворения Некрасова «Современники», а так же для сатиры Салтыкова-Щедрина «В среде умеренности и аккуратности».

    4 Андреев В.Н. Жизнь и деятельность Баронессы Розен, в монашестве игумении митрофании. Ч. 1. СПб, 1876. С. 128-130, приложение, с. 29-36; Решение московскаго окружнаго суда по делу о взыскании игуменьею серпуховскаго владычнаго монастыря Митрофаниею с наследников потомственнаго почетнаго гражданина Михаила Герасимовича Солодовникова по обязательству 580.000 г. // Юридический Вестник. 1875, № 3. С. 129-161. См. также показание адвоката Архипова о гражданском процессе игуменьи против семьи Солодовникова: Забелина Е.П. Дело игуменьи Митрофании. Подробный стенографический отчет. М., 1874. С. 137-139; Гиляров-Платонов Н.П. Из пережитаго. Автобиографическое воспоминание, т. 2. М., 1886. С. 316-318.

    5 Московские Ведомости. 1 февраля 1873. № 31. С. 5; 3 марта 1873. № 52. С. 5; 11 марта 1873. № 60. С. 5; 14 марта 1873. № 63. С. 3; 24 марта 1873. № 73. С. 4-6; Курляндский И.А. Митрополит Иннокентий (Вениаминов) и игуменья Митрофания (по новым архивным документам) // Церковь в истории России. Сборник 3 / Ред. О.Ю. Васильева. Москва, 1999. С. 149.

    6 В первой инстанции монахи и монахини находились в ведение юрисдикции консисторий. Эти церковные суды подчинялись Св. Синоду, который принимал решения в последний инстанции по апелляционным процедурам. Дела уголовно-правового значения были исключены из судебной практики церковных судов. Зырянов П.Н. Русские монастыри и монашество в XIX и начале XX века. М., 1999. С. 17; Baberowski J. Autokratie und Justiz. S. 73.

    7 Голос. 15 октября 1874. № 285. С. 1-2; Русские Ведомости. 13 октября 1874. № 220. С. 2; [Деметр] Н.А. Матушка Митрофания // Отечественные записки. 1874. № 11. С. 256-273, 256; Самаро А.А. Дело игуменьи Митрофании. Ленинград, 1990. С. 68

    8 Habermas J. Strukturwandel der Öffentlichkeit: Untersuchungen zu einer Kategorie der bürgerlichen Gesellschaft. Frankfurt a. M., 1990. S. 148-160. В соответствие с Хабермасом гражданская общественность противостоит идее абсолютной власти, особенно касательно права.

    9 Розен, А. Очерк фамильной истории Баронов фон Розен. СПб, 1876. С. 61.

    10 Курляндский И.А. Митрополит Иннокентий (Вениаминов) и игуменья Митрофания (по новым архивным документам). c. 134-158; см. также автобиографию игуменьи в: Русская старина. 1902. № 1-3. С. 36-56; № 4-6. С. 285-302.

    11 Meehan-Waters B. Metropolitan Filaret (Drozdov) and the Reform of Women's Monastic Communities // Russian Review. Vol. 50/3- 1991. P. 310-23, p. 316.

    12 Это исходит из доклада царю обер-прокурора Св. Синоды от 1868г. Малыгин А.А. Зарождение в России епархиальных общин сестер милосердия и их учредительница игумения Митрофания. Часть 2 // http://mposm.ru/index/0-6, последнее посещение 24.04.2012.

    13 Игнатий (Малышев). K новейшей истории монастырей: Записка архимандрита Игнатия Малышева по поводу проекта Устава об учреждении епархиальных общин сестер милосердия составленный игуменией Митрофанией в 1860 г. // Русская старина. 1889. № 62. С. 683-685.

    В общем по этому конфликту: Kenworthy S. M. To Save the World or to Renounce it: Modes of Moral Action in Russian Orthodoxy // Steinberg M.D., Wanner C. (Ed.) Religion, Morality, and Community in Post-Soviet Societies. Washington D.C., 2008. P. 21-54.

    14 По решению Александра II и под патронажем царицы Марии Александровны 12-го января 1870г. в Пскове была открыта первая сестринская община под начальством епархии. Сестринская община имела право распоряжаться подаренным ей имуществом. Собрание узаконений и распоряжений Правительства, издаваемые при Правительствующем Сенате (СПб). 10 февраля 1870. № 13. С. 181-182, с. 130.

    15 Записки баронессы Прасковьи Григорьевны Розен, в монашестве Митрофании // Русская старина. 1902. № 4-6. С. 285-302, c. 287-288.

    16 Относительно такого рода рассуждений внутри церкви см.: Freeze G. Russian Orthodoxy: Church, People and Politics in Imperial Russia // Lieven D. (Ed.) The Cambridge History of Russia. Vol. 2: Imperial Russia, 1689-1917. Cambridge, 2006. P. 284-305, p. 291. То, что решение молодых образованных женщин об участие в оппозиционных группах либо в общинах сестёр милосердия могло находиться очень рядом друг с другом, подтверждает Козлинина. Сама Козлинина была в 1870-ых годах не старше тридцати лет, членом коммуны, которая занималась пошивочным ремеслом. Козлинина Е.И. За полвека, 1862-1912. Воспоминания, очерки и характеристики. М., 1913. С. 28-31.

    17 Кони А.Ф. На жизненном пути. С. 49-50.

    18 Андреев В.Н. Жизнь и деятельность Баронессы Розен. Ч. 1. С. 153, 154; Козловцева Е.Н. Московские общины сестер милосердия во второй половине XIX – начале XX веков, диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук, Московский Государственный Университет имени М.Б. Ломоносова, Исторический Факультет. Москва 2006.

    19 Формулярный список. ЦИАМ, ф. 203, оп. 762, д. 313, 1. 208-208об.

    20 Формулярный список. ЦИАМ, ф. 203, оп. 762, д. 313, 1. 207-208. Среди прочего царица подарила Митрофании свой портрет в золотой рамке и золотой крест отделанный ценными жемчугами и драгоценными камнями.

    21 Обвинение вели прокуроры Жуков (в делах Лебедева и Медынцевой) и Смирнов (в деле Солодовникова). Забелина Е.П. Дело игуменьи Митрофании. С. 2-63, прения, с. 1-80.

    22 Козлинина Е.И. За полвека, 1862-1912. С. 181-182. Процессы против скопцов, которые привлекли самое большое внимание, велись против семьи Кудрина, во время которого был арестован Солодовников, и семьи Плотыцина. Липскеров А.Я. Скопческое дело: Процесс Кудриных и других 24-х лиц, обвиняемых в принадлежности к скопческой ереси // Стенографический отчет / Ред. А.Р. Соколов. М., 1871; Grass К.К. Die russischen Sekten, Bd. 2. Die weißen Tauben oder Skopzen. Leipzig, 1914. S. 480-513. На примере скопцов выявляется, что судебная реформа, провозглашённая её сторонниками а так же в процессе её историзации чаще всего как прогрессивная и просвещённая, как раз не сдержала своё одно основное требование – свободу вероисповедания. См. Waldron P. Religious Toleration in Late Imperial Russia // Crisp O., Edmondson L. (Ed.) Civil Rights in Imperial Russia. Oxford, 1989. P. 103-120.

    23 Смотри по этому поводу показания адвоката Михайлова перед судом: Забелина Е.П. Дело игуменьи Митрофании. С. 153-156. Отчаянные старания Солодовникова остались безуспешны. Несмотря на поддержку со стороны игуменьи, он был арестован 7-го января 1871г. и умер в октябре того же года в предварительном заключении. См. по этому поводу акты предварительного судебного следствия. ЦИАМ, ф. 142, оп. 2, д. 580-584.

    24 См. по этому поводу показания Медынцевой и Ловягина перед судом: Забелина Е.П. Дело игуменьи Митрофании. С. 223, 260-264. Ловягин явно принадлежал к тем, кто еще не осознавал знамения того времени. Перед судебной реформой квартальные надзиратели имели в своих кварталах правовые полномочия при небольших правонарушениях. Квартальный надзиратель выполнял вместе с избранным добросовестным похожую функцию, как и мировой судья после реформы. Было принято, что квартальные надзиратели получали за их работу вознаграждение от пострадавших. Козлинина Е.И. За полвека, 1862-1912. С. 3-4, 10.

    25 Только в 1871 г. был издан указ, чётко разрешающий выдачу орденов, мундиров и других награждений взамен на крупные пожертвования. Козлинина Е.И. За полвека, 1862-1912. С. 191-192.

    26 Положение о правах и имуществах Псковской Иоанно-Ильинской и Московской Владычне-Покровской общин сестер милосердия (24 июня 1872). ЦИАМ, ф.142, оп. 2, д. 335,1. 10-11

    27 Братья Михаил и Василий Солодовниковы уже в 1869г. по случаю их пожертвования на городской приют удостоились аудиенции у царской четы благодаря содействию игуменьи Митрофании. Ульянова Г.Н. Благотворительность московских предпринимателей, 1860-1914. М., 1999. С. 163-164; Lindenmeyr A. Poverty is not a Vice: Charity, Society, and the State in Imperial Russia. Princeton, 1996. P. 40.

    28 Касательно указателей статуса в купечестве см.: Rieber A. Merchants and Entrepreneurs in Imperial Russia. Chapel Hill, 1982. P. 85-86, 122-124.

    29 Козлинина Е.И. За полвека, 1862-1912. С. 191-192.

    30 Забелина Е.П. Дело игуменьи Митрофании. С. 27-36, 62.

    31 [Деметр] Н.А. Матушка Митрофания. С. 256.

    32 Забелина Е.П. Дело игуменьи Митрофании. С. 322-324, прения, с. 25-26. Митрофания выступала перед Правительствующим Сенатом уже в 1871г. за отмену опекунства над Медынцевой. По поручению Сената её показания были проверены московским генерал-губернатором, который пришел к заключению, что опекунство было объявлено по закону сиротским судом и что вмешательство Митрофании в семейные дела Медынцевой является позорным и преследует преступные цели. В связи с этим Сенат постановил 18-го марта 1871г., что опекунство над Медынцевой является законным и потребовал от Св. Синода расследовать махинации игуменьи и положить конец её действиям.

    33 Кони А.Ф. На жизненном пути. С. 53.

    34 Забелина Е.П. Дело игуменьи Митрофании. С. 194-195.

    35 Записки А. Ф. Кони министру юстиции по делу о подлоге, совершенном Игумениьей Митрофании (недатированные). ГАРФ, ф. 564, оп. 1, д. 626, 1. 1-3.

    36 Согласно показаниям игуменьи перед судом, секретарь царицы Петр Александрович Мориц отговаривал её еще накануне ходатайствовать перед царицей в пользу Солодовникова. Из-за уголовных преследований скопцов это будет неприятно царице и она не сможет вмешаться. В вопросе об опекунстве над Медынцевой как царица так и Великий князь Владимир Александрович отказались вмешиваться, пояснив что тут имеется решение Сената, которое они должны уважать. Забелина Е.П. Дело игуменьи Митрофании. С. 143-145, 243-247.

    37 Никита Петрович Гиляров-Платонов (1824-1887) получил своё образование в Московской духовной академии, где он между 1854г и 1855г. преподавал как специалист по старообрядчеству, и откуда был уволен не по собственному желанию. Далее следовали различные назначения как цензор, в частности в Московский цензурный комитет, подчинявшийся министерству образования. Между 1862г. и 1863г. он был членом комиссии по разработке нового закона о цензуре. Его проблематичное отношение к государственной службе продолжалось, так как его работа в цензурных органах была полна конфликтов из-за его связей со славянофилами Аксаковым, Хомяковым и Самариным. Как цензор он получал несколько серьезных выговоров, потому что позволял их текстам пройти цензуру и был по этой причине в итоге снова против своей воли уволен в 1863г. Кроме того, он был близким знакомым консервативного публициста Каткова. В 1867г. с поддержкой Победоносцева он организовал собственную газету Современные известия, которая должна была служить общественному воспитанию простого человека. Гиляров-Платонов сам время от времени имел проблемы с цензурой и становился мишенью чрезвычайно большого количества исков за оскорбление. См.: ЦИАМ, ф. 131, оп. 14, т. 1, д. 31, 1., 337, 455, 525, 662. Подробную биографию предоставляет: Шаховская Н. Никита Петрович Гиляров-Платонов // Никита Петрович Гиляров-Платонов: Сборник сочинении, т. 1/ изд. К.П. Победоносцева. М. (синодальная типография), 1899. С. IV-LX.

    38 Гиляров-Платонов Н.П. предисловие к: Забелина, Е.П. Дело игуменьи Митрофании. С. X; Голицын В. М. Запись в дневнике 19. октября 1874. ОР РГБ, ф. 75, оп. 1, д. 5, 1. 3.

    39 Касательно возрастающих напряжений между православной церковью и правительством во второй половине 19-го века см.: Freeze G. Handmaiden of the State? The Church in Imperial Russia reconsidered // Journal of Ecclesiastical History. Vol. 36. 1985. P. 82-102.

    40 Письмо прокурора Московского окружного суда Жукова к обер-прокурору Св. Синоды графу Толстому от 13-го февраля 1874г. ЦИАМ, ф. 203, оп. 345, д. 1, 1. 42-57об.; Забелина Е.П. Дело игуменьи Митрофании. Прения, с. 3-5.

    41 Касательно напряжения между морализирующей и правовым аргументациями в заключительных прениях российских адвокатов и прокуроров см.: Bhat G. N. The Moralization of Guilt in Late Imperial Russian Trial by Jury: The Early Reform Era // Law and History Review. Vol. 15. 1997. P. 77-113.

    42 Как прокурор Жуков так и председатель суда П.А. Дейер, оба резко критиковали такие практики как ходатайство, хлопоты и покровительство. Забелина, Е.П. Дело игуменьи Митрофании. С. 243-247, прения, с. 32. В общем о практике и значение коррупции см.: Schattenberg S. Die korrupte Provinz? Russische Beamte im 19. Jahrhundert. Frankfurt a. M., 2008; Kelly C. Self-Interested Giving: Bribery and Etiquette in Late Imperial Russia // Lovell S., Ledeneva A., Rogachevskii A. (Ed.) Bribery and Blat in Russia. Negotiating Reciprocity from the Middle Ages to the 1990s. London, 2000. P. 65-94.

    43 Zum negativen Bild Katharinas II. in der zweiten Hälfte des 19. Jahrhunderts siehe: Bilbassoff B. von Katharina II. Kaiserin im Urteil der Weltliteratur. Leipzig, 1897.

    44 Забелина Е.П. Дело игуменьи Митрофании. Прения, с. 3.

    45 Например в дневниковой записи князя Голицына 9 октября 1873. ОР РГБ, ф. 75, оп. 1, д. 4, 1. 457.

    46 Письмо прокурора Московского окружного суда Жукова к обер-прокурору Св. Синоды графу Толстому от 13-го февраля 1874г. ЦИАМ, ф. 203, оп. 345, д. 1, 1. 42-57об. Распоряжение обер-прокурора Св. Синоды графа Толстого от 10-го марта 1874г. ЦИАМ, ф. 203, оп. 343, д. 1, l. 1-6; оп. 345, д. 1, l. 1-13.

    47 Дело о начальнице Владычно-Покровской общины сестер милосердия, игумении монастыря, обвинявшейся в подлоге векселей выданных от жены купца Лебедева (1873). ЦИАМ, ф. 203, оп. 762, д. 313.

    48 Забелина Е.П. Дело игуменьи Митрофании. С. 328-335: Мнение Московской Духовной Консистории.

    49 Гиляров-Платонов Н.П. Сборник сочинений, т. 1 / изд. К.П. Победоносцева. М., 1899. С. XI. Симпатии славянофилов к старообрядцам могли сподвигнуть Гилярова-Платонова на кампанию против игуменьи. Митрофания, наоборот, гордилась тем, что принимала жесткие меры против старообрядцев, проживавших на территории её монастыря. Андреев В.Н. Жизнь и деятельность Баронессы Розен, ч. 1. С. 189-215, 223.

    50 Гиляров-Платонов Н.П. Из пережитаго. Автобиографическое воспоминание, т. 2. М., 1886. С. 306-318; Id. Вопросы веры и церкви. Сборник статей 1868-1887 гг., т. 1 / изд. К.П. Победоносцева. М. (синодальная типография), 1905. С. 204, 210, 388, 460, 464, 466, 474. Письмо Гилярова-Платонова Победоносцеву 6 декабря 1872. ОР РНБ, ф. 847, д. 456, l. 34.

    51 Гиляров-Платонов Н.П. Из пережитаго. С. 303-306.

    52 Кати Фрирсон выявляет похожую педагогическую функцию для судов волости. Особенно их переустройство в 1889г. являлось экспериментом в «legal pedagogy» (правовая педагогика), с помощью которого реформаторы добивались ограничения неформальных порядков в регулировании конфликтов, в частности, самосуд, укрепления доверия крестьян к официальным судам и их ознакомления с формальными процедурами и законами. Таким образом, крестьяне должны были быть постепенно включены в правовую систему империи. Frierson Cathy A. "I Must Always Answer to the Law…" Rules and Responses in the Reformed Volost' Court // The Slavonic an East European Review. Vol. 75. 1997. P. 308-334, здесь особенно: P. 312-313, 317-318, 332.

    53 В январе 1873г. игуменья судилась с наследниками Михаила Герасимовича Солодовникова в палате по гражданским делам Московского окружного суда. Они отказывались платить пожертвования на сумму в 580.000 рублей, якобы обещанную игуменье умершим в форме векселей и других платёжных обязательств. Это судебное дело игуменья проиграла, но подала на апелляцию. Вскоре после того, в феврале 1873г., Плевако заявил о подделке части документов в газете Гилярова-Платонова Современные известия. Решение московскаго окружнаго суда по делу о взыскании игуменьею серпуховскаго владычнаго монастыря Митрофаниею с наследников потомственнаго почетнаго гражданина Миихаила Герасимовича Солодовникова по обязательству 580.000 р. С. 129-161; Современные известия. 25 февраля 1873. № 54; 29 февраля 1873. № 58.

    54 [Деметр] Н.А. Матушка Митрофания. С. 256.

    55 Baberowski J. Autokratie und Justiz. S. 89.

    56 Стряпчие были судебными уполномоченными без юридического образования. Согласно закону, любой подданный царя (за небольшими исключениями) мог стать стряпчим. После реформы они могли продолжать практиковать, но были лишены права быть принятыми в адвокатуру. Kucherov S. Courts, Lawyers and Trials under the Last three Tsars. New York, 1953. P. 108; Pomeranz W E. Justice from the Underground: The History of the Underground Advokatura // Russian Review. Vol. 52. 1993. P. 321-340. Экономические суды были сословными гражданскими судами дореформенного времени, принимавшие решения в конфликтах между купцами. Экономические суды остались также и после правовой реформы. Rieber A. J. Merchants and Entrepreneurs in Imperial Russia. P. 82-83.

    57 Забелина Е.П. Дело игуменьи Митрофании. C. 95-96, 102, 143-145, 204-205, 276, прения, с. 2.

    58 См. касательно этого серию статей об адвокатах в сатирической газете Будильник. 1847. № 43. С. 2-6; № 44. С. 2-6; № 45. С. 2-6; 1875. № 11. С. 2-7. В отличие от созданного в биографиях адвокатов и комментированных собраниях речей положительного образа бескорыстных защитников нового правопорядка, у адвокатов была плохая репутация. Им приписывались такие качества как продажность, бессовестность, алчность, тщеславие и огромная власть. Их клиентам ни при каких условиях не стоило с ними ссориться, так как в новое время (после правовой реформы) можно было попасть под обвинение по любой причине и поэтому нуждаться в их услугах. Для адвокатов скопцы являлись «лакомым куском», потому что запуганные, они готовы платить любой гонорар. Там же, 1874. № 45. С. 2-6. Касательно исследования адвокатуры служебных правонарушений со стороны адвокатов см.: ЦИАМ, ф. 1697, д. 76-1011. Дела о недобросовестном ведении дел истцов присяжными поверенными: о взяточничестве, оскорблениях и о другом. К Плевако, д. 615-641. Burbank J. Discipline and Punish in the Moscow Bar Association // Russian Review. Vol. 54. 1995. P. 44-64.

    59 Об этих богослужениях писали газеты Русские Ведомости (№ 223) и Московские Ведомости (№ 261).

    от 17-го и 19-го октября 1874г.

    60 ЦИАМ, ф. 203, оп. 523, д. 31, l. 1-14. Дело по отношению Оберпрокурора Св. Синода о степени справедливости того, действительно ли в церкви Трифона мученика и других Московских церквах и равно и в Серпуховском Владычнем Монастыре духовенство молилось за мать Митрофанию поминая ее как невинно страждущую (26 октября 1874 – 8 ноября 1874).

    61 Идея учереждения епархиальных общин сестер милосердия девичьих монастырях и прошедшее игумении Митрофании, в 4-х письмах. Киев, 1874.

    62 Андреев В.Н. Жизнь и деятельность Баронессы Розен, в 2-х ч.

    63 Забелина Е.П. Дело игуменьи Митрофании. Прения, с. 180-183.

    64 Забелина Е.П. Дело игуменьи Митрофаниии. С. 273.

    65 Marker G. The Enlightenment of Anna Labzina: Gender, Faith, and Public Life in Catherinian and Alexandrian Russia // Slavic Review. Vol. 59. 2000. P. 369-390, p. 384.

    66 См. в особенности заключительную речь Лохвицкого, адвоката Лебедева. Забелина, Е.П. Дело игуменьи Митрофании. Прения, с. 85-86.

    67 ЦИАМ, ф. 142, оп. 2, д. 337, l. 55об.-56.

    68 О взаимодействии местных общественных структур, министерства транспорта и предпринимателей в связи со строительством железных дорог см. Sperling, Walter: Der Aufbruch der Provinz. Die Eisenbahn und die Neuordnung der Räume im Zarenreich. Frankfurt a. M., 2011.

    69 Письмо игуменьи Митрофании Думе г. Серпухов от 30-го апреля 1872г., в котором она рекомендует камергера Селивачева в концессионеры и объявляет Сангурского несостоятельным. ЦИАМ, ф. 142, оп. 2, д. 337, l. 82-83. Заявление Сангурскаго судебному следователю (недатированное, май 1872). ЦИАМ, ф. 142, оп. 2, д. 337, l. 49-56об., 65-65об., 69об.-71об. Заявление Сангурскаго судебному следователю, 30 июня 1872. ЦИАМ, ф. 142, оп. 2, д. 337, l. 102-102об. Протокол допроса игуменьи Митрофании следователем от 2-го апреля 1872г. ЦИАМ, ф. 142, оп. 2, д. 337, l. 34-44.

    70 Про жанр житие см.: Meehan-Waters B. The Authority of Holiness: Women Ascetics and Spiritual Elders in Nineteenth-century Russia // Hosking G. A. (Ed.) Church, Nation and State in Russia and Ukraine. London, 1991. P. 38-51.

    71 Андреев В.Н. Жизнь и деятельность Баронессы Розен, ч. 1. C. 4-5.

    72 Андреев В.Н. Жизнь и деятельность Баронессы Розен, ч. 1. C. 6.

    73 Заявление Сангурскаго судебному следователю, 30 июня 1872. ЦИАМ, ф. 142, оп. 2, д. 337. l. 101об.-102об.

    74 Научная биография Плевако пока отсутствует. См.: Смолярчук В.И. Адвокат Федор Плевако. Челябинск, 1989; Плевако Ф.Н. Избранные речи / сост. И.В. Потапчук. Тула, 2000. С. 7-9; Малаков В. Ф. Н. Плевако: Оттиск из журнала "Русская Мысль". М., 1910.

    75Андреев В.Н. Жизнь и деятельность Баронессы Розен, ч. 1. С. 8.

    76 Конечно, общество не имело влияния на законодательство, не более как через внедрение обычного права в судопроизводство. Высшими законодательными инстанциями в Российской Империи являлись Сенат и Государственный Совет (с 1862г.). Царь имел право без одобрения других инстанций отменить любой закон. Напряженность между стремлением ввести благодаря правовой реформе принципы правового государства и упорством царя использовать свои законодательные полномочия оставалась скрытной вплоть до 1906г. и даже после. См.: Oda H. The Emergence of Pravovoe Gosudarstvo (Rechtsstaat) in Russia // Review of Central and East European Law. Vol. 25. 1999. P. 373-434. Идея о том, что законы являются выражением mentalité (ментальности) субъектов принадлежит Монтескье (De l'esprit des lois). Эта идея была перенесена при Екатерине II на просвещённое самодержавие. Согласно ей, задача правителя заключается в познании духа народа и его применении в законодательстве. См.: Ширле И. О духе и характере народов в русской культуре XVIII в. // "Вводя нравы и обычаи Европейские в Европейском народе". К проблеме адаптации западных идей и практик в Российской империи / Ред. А. Доронин. М., 2008. C. 119-137; Schierle I. Vom Nationalstolze: Zur russischen Rezeption und Übersetzung der Nationalgeistdebatte im 18. Jahrhundert // Zeitschrift für slawische Philologie. Vol. 64. 2005/2006. S. 63-85. В высказываниях прокуроров, председателя суда, адвокатов, а так же прогрессивных комментаторов в процессе Митрофании идея духа народа заменена концептом общественной совести, которому служит царская чета.

    77 К реформе монастырей в 19-ом веке см.: Meehan-Waters B. From Contemplative Practice to Charitable Activity in Russian Women's Religious Communities and the Development of Charitable Work, 1861-1917 // McCarthy K. (Ed.) Lady Bountifull Revisited: Women, Philantrophy and Power. New Brunswick, 1990; Meehan-Waters B. Metropolitan Filaret (Drozdov). P. 310-323, p. 316; Kenworthy S. The Heart of Russia: Trinity-Sergius, Monasticism and Society after 1825. Oxford, Washington, 2010. Chap. 6.

    78 Козловцева Е.Н. Московские общины сестер милосердия. С. 56.

    79 Голицын В. М Запись в дневнике 9 октября 1874. ОР РГБ, ф. 75, оп. 1, д. 4, 1. 457.

    Lizenzhinweis: Dieser Beitrag unterliegt der Creative-Commons-Lizenz Namensnennung-Keine kommerzielle Nutzung-Keine Bearbeitung (CC-BY-NC-ND), darf also unter diesen Bedingungen elektronisch benutzt, übermittelt, ausgedruckt und zum Download bereitgestellt werden. Den Text der Lizenz erreichen Sie hier: http://creativecommons.org/licenses/by-nc-nd/3.0/de

    PSJ Metadata
    Sandra Dahlke
    Старорусский уклад на скамье подсудимых
    процесс против игуменьи Митрофании в Московском окружном суде (1874 год)

    In 1874, one of the most spectacular criminal court cases in post-reform Russian empire took place at Moscow district court. This was the trial against the abbess Mitrofaniia, Mother Superior of the Serpukhovskii-Vladicnii convent, head of several charitable sisterhoods, Baroness Praskov’ia Grigor’evna Rozen and lady-in-waiting of the Empress Aleksandra Fedorovna before she took the veil. Accused of having deceived and blackmailed wealthy merchants, she was sentenced by the jury and finally convicted to several years of exile. The article argues that this was a show trial, staged by the joint action of different institutions and social actors (the Imperial family, ambitious jurists and journalists, enlightened bureaucrats). Through the trial, they were aiming at establishing the principles of the judicial reform of 1864, dispersing doubts about the efficiency of the new public courts with trial by jury, anchoring new forms of lawful intercourse in the consciousness of contemporaries, suppressing traditional informal clientele ties, restricting the privileges of the church and the high nobility, and finally, at strengthening the autocratic state’s capacity to rule. The article also shows that behind this unanimity particularistic interests and very different ideas of how a legal system should function and in which way society and the state should be governed were articulated. It also points at the fragility of the concepts of tradition and modernity to adequately describe the actions and mental worlds of the persons involved in the court proceedings. Der Prozess gegen Äbtissin Mitrofanija, der 1874 vor dem Moskauer Bezirksgericht verhandelt wurde, gehört zu den spektakulärsten Gerichtsfällen in der Zeit der Großen Reformen. Die hochadelige Äbtissin, Vorsteherin des Serpuchov-Vladicnyj Frauenklosters, Leiterin mehrerer Schwesternschaften und ehemalige Hofdame der Zarin Aleksandra Fedorovna, war angeklagt, zur Finanzierung ihrer ambitionierten wohltätigen Unternehmungen reiche Kaufleute betrogen und erpresst zu haben. Sie wurde von dem Geschworenengericht unter Aberkennung aller Standesrechte schuldig gesprochen und für mehrere Jahre verbannt. Der Aufsatz argumentiert, dass der Gerichtsfall durch unterschiedliche Institutionen und Akteure (Zarenfamilie, aufstrebende Juristen und Publizisten, aufgeklärte Beamte) als pädagogisches Lehrstück bzw. als Schauprozess inszeniert wurde. Mit dem Prozess verfolgten sie das Ziel, die Prinzipien der Justizreform von 1864 im Bewusstsein der Zeitgenossen zu verankern, Zweifel an der Effizienz der neuen Geschworenengerichte zu zerstreuen, die alten Eliten (Hochadel und Kirche) mit ihren Klientelbeziehungen in ihre Schranken zu verweisen und die Fähigkeit des autokratischen Staats zu effektiver Herrschaftsausübung zu stärken. Hinter dieser Einmütigkeit konnten sich jedoch sehr unterschiedliche Einzelinteressen und Vorstellungen darüber artikulieren, wie ein Rechtssystem, Gesellschaft und Staat zu gestalten seien. Der Analyse zeigt darüber hinaus, dass sich die Handlungsweisen und Vorstellungswelten der am Prozess beteiligten Akteure mit den Kategorien Tradition und Modernität nicht angemessen erfassen lassen.

    ru
    CC-BY-NC-ND 3.0
    Neuzeit / Neuere Geschichte (1789-1918)
    Russland
    Kirchen- und Religionsgeschichte, Rechtsgeschichte, Sozial- und Kulturgeschichte
    19. Jh.
    4076899-5 4156810-2 4073136-4 4139503-7 4030702-5 4047577-3 4055747-9 4056618-3
    Rechtswesen, Justizreform, Gerechtigkeitsvorstellungen, Staat, Kirche, soziale Konflikte
    1874
    Russland (4076899-5), Gerechtigkeitsvorstellung (4156810-2), Justiz (4073136-4), Justizreform (4139503-7), Kirche (4030702-5), Prozess (4047577-3), Sozialer Konflikt (4055747-9), Staat (4056618-3)
    PDF document dahlke_russland.doc.pdf — PDF document, 592 KB
    Сандра Дальке: Старорусский уклад на скамье подсудимых: процесс против игуменьи Митрофании в Московском окружном суде (1874 год)
    In: Vorträge des Deutschen Historischen Instituts Moskau
    URL: https://prae.perspectivia.net/publikationen/vortraege-moskau/dahlke_russland
    Veröffentlicht am: 21.05.2014 18:10
    Zugriff vom: 17.09.2019 17:16
    abgelegt unter: