Direkt zum Inhalt | Direkt zur Navigation

    Грегори Л. Фриз, Православие, власть и секуляризация в России, 1860-1940

    ГИИМ: Доклады по истории 18 и 19 вв. – DHI Moskau: Vorträge zum 18. und 19. Jahrhundert, Nr. 19 (2013)

    Грегори Л. Фриз

    Православие, власть и секуляризация в России, 1860-1940



    Abstract

    Informed by revisionist scholarship on "secularization" (shifting the emphasis from disbelief to dechurching), this study examines the process of "dechurching" in Russia from 1860 to 1940. The focus here is on the parish and parishioner (not the institutional Church and clergy); it suggests that belief did not decline (as in Western Europe), but rather generated a parish movement that – facilitated by the Bolshevik assault on Church and clergy – peaked in the 1920s. That in turn triggered the "great turn" in religious policy: the systematic closing of parishes and repression of lay activists, not just clergy, during the Great Terror.

    Резюме

    Опираясь на новые исследования по «секуляризации», смещающие акцент с неверия на расцерковление, статья изучает процесс «расцерковления» в России на протяжении 1860–1940 гг. Основное внимание уделено приходу и прихожанину, а не институционализированной Церкви и духовенству. В статье подчеркивается, что, в отличие от Западной Европы, в России прослеживается не упадок веры, но вдохновленное ей приходское движение. Благодаря преследованиям большевиками Церкви и духовенства, это движение достигает кульминации в 1920-х гг. Что, в свою очередь, спровоцировало «великий перелом» в религиозной политике: систематическое закрытие приходов и репрессии по отношению к религиозным активистам из мирян, а не только духовенству, во время Большого террора 1930-х гг.

    <1>

    Настоящий доклад сосредотачивается на истории русского православия с последних десятилетий старого режима до кровавых 1930-х гг. 1 Он ставит несколько важных вопросов:

    1. Чем отличается история церкви в России от того, что происходило на Западе? Имела ли место «секуляризация» (в традиционной трактовке «дехристианизации»)? Можно ли констатировать постепенную секуляризацию –спад религиозности, ослабление церковных институтов при старом режиме и в первые десятилетия большевистской власти?

    2. Чем объясняется «великий перелом» в антирелигиозной политике в конце 1920-х гг.? Чем отличается Сталинская кампания против церкви («сплошная секуляризация») от предыдущей антирелигиозной, антицерковной политики 1920-х гг.?

    <2>

    Главный тезис состоит в том, что надо изучать не только «Церковь и духовенство», но и «Церковь и верующих», т.е. не только церковные институты и кадры, но приход и прихожан. В приходе, на мой взгляд, ключ к пониманию церковной истории в первые десятилетия ХХ в. да и все растущая роль местной церкви в России составляла главную разницу от западной модели. В докладе будет предпринята попытка пересмотреть историю русской церкви «снизу», т.е. исследовать взаимоотношения верующих с их приходом.

    <3>

    Доклад состоит из пяти частей:

    1. секуляризация – теория и историография;

    2. приходский вопрос при старом режиме;

    3. революция: расцерковление и «вся власть приходам»;

    4. религиозный подъем, кризис в антирелигиозной политике в конце 20-х годов;

    5. сплошная секуляризация: расцерковление – ликвидация церквей и церковников.

    Секуляризация: Теория и историография

    «Секуляризация» и ее критика

    <4>

    Теория секуляризации – обозначая постепенное ослабление, повсеместное и неизбежное исчезновение религии и церквей – доминировала в общественных науках с конца XIX-ого столетия. На фоне практичеcки универсально признанного упадка христианства Макс Вебер и Эмиль Дюркгейм построили схему, по которой секуляризация составляет неотъемлемую часть модернизации и которая появилась впервые в развитых странах Западной Европы. Прогноз их был однозначным: раньше или позже, религиозность неизбежно исчезнет под давлением рационализации, естественных наук, и модернизации. К 1960-м гг. теория секуляризации, ставшая каноном в общественных науках, получила классическую формулировку в работах таких социологов как Питер Бергер. Но в следующие десятилетия эта концепция вызывала растущую критику – сначала среди социологов и этнографов, а потом среди историков и политологов 2 . Не говоря об исламе в развивающихся странах, даже в развитых странах Запада религия показала свою живучесть, хотя и в форме внецерковной веры. Показательно что Бергер – главный теоретик секуляризации – сам отверг свою же концепцию в книге Десекуляризация мира (1999). Согласно современной концепции, секуляризация обозначает не исчезновение веры, а упадок церковных институтов – иными словами, речь идет не о дехристианизации (победа атеизма и индифферентизма), а «расцерковлении» ( de-churching ; Entkirchlichung ) 3 . Kak показывают современные опросы (напр. World Values Survey ), многие все еще верят в Бога, в главные таинства и традиционные представления (например, такие как причастие и загробная жизнь), но перестали принадлежать к церкви и очень редко туда ходят 4 . В известной формулировке Грейс Дэви, современный европеец характеризируется тем, что верит, но не принадлежит к церкви («believing without belonging» ) 5 . Примерно такая же картина характерна для постсоветской России: большинство (73,6 процентов) признают себя верующими, но лишь немногие регулярно ходят в церковь (15 процентов) и еще меньше принадлежат к церковной общине (4,5 процента) 6 .

    Историография и новые подходы

    <5>

    Но расцерковление как взаимоотношение верующих и церкви еще мало изучено в историографии о Русской православной церкви. Как и на Западе, церковные историки сосредотачиваются на верхушке (церковные институты и духовенство, особенно иерархи), уделяя мало внимания простым верующим. Подразумевается, что элиты решили все, что простые миряне были пассивной паствой, и не более того.

    <6>

    Но не следует недооценивать роль верующих и изучать только верхушку. Наоборот, как мы увидим, рядовые миряне играли все большую роль, особенно в первые десятилетия Советской власти. На мой взгляд, надо изучать историю не только «Церкви» с большой буквой, т.е. институтов и духовенства, но историю «церкви» с маленькой буквы: приход и прихожан. Центральным аргументом настоящего доклада служит тезис, что в последние годы старого режима, но особенно в первое десятилетие советской власти «Церковь» с большой буквы превратилась в «церковь» с маленькой буквы. Именно из-за того, что приходская власть способствовала религиозному подъему в 1920-е гг., сталинский режим решил в 1929 г. ликвидировать не только Церковь и духовенство, но и приходскую церковь и церковников–мирян.

    Дореволюционная Россия: «Приходской вопрос»

    «Церковное строительство»

    <7>

    Подъем приходской активности начался уже с 1860-х гг. как реакция против возрастающего контроля со стороны вышестоящих церковных институтов. Само название главного органа Православной церкви очень красноречиво характеризовало структуру власти: Священный Правительствующий Синод. Процесс церковного строительства («Church-building» – kak параллель государственному строительству, «State-building»), начался с петровских реформ и дал иерархам возможность реализовать номинальный авторитет допетровских времен. К началу XIX в. Церковь была в состоянии не только приказывать, но и заставлять и проверять исполнение. Таким образом, епископ, а не приход, стал назначать местного священника 7 , контролировать приходский бюджет, и регулировать местную религиозную практику 8 .

    Приходское движение и самоутверждение

    <8>

    Но такое церковное строительство вызвало сопротивление со стороны верующих: с 1860-х гг. прихожане стали все настойчивее утверждать свои допетровские права 9 . Восстановление приходских полномочий частично отразило повышенное самоутверждение народа после отмены крепостного права; Великие реформы подрывали старые властные структуры и открыто признавали права и обязанности местного общества. Мало того, сама стратегия Великих реформ – наделение полномочиями местного общества, как новый, очень нужный и наиболее перспективный ресурс, лежала в основе церковных реформ. Эта мысль, следует заметить, привела к созданию «приходских советов», позже переименованных в «попечительства» 10 . Власть и самосознание приходов укрепились затем в пореформенные десятилетия, частично из-за демографического фактора (средний приход удвоился до 1914 г.) 11 , частично из-за социального расслоения и укрепления местной элиты внутри самого прихода. Доминирующую роль стал играть церковный староста, который все активнее защищал интересы прихода и сопротивлялся налогообложению со стороны епархиальных властей 12 .

    <9>

    Повышенная активность приходов не обрадовала, а обеспокоила церковную элиту. Прежде всего, более требовательные приходы стали отказываться от выполнения функций, поставленных церковными реформами 1860-х гг.: вместо того, чтобы улучшить материальное обеспечение духовенства, финансировать епархиальные нужды (например, семинарии) и открывать приходские школы, приходские попечительства стали утверждать свои права над местным духовенством, над приходской казной, над местной религиозной практикой. Синод не раз предпринимал попытки преобразовать попечительства 13 , но все эти инициативы ни к чему не привели.

    Приходский вопрос в начале ХХ в.

    <10>

    Иными словами, дореволюционная Церковь ставила, но так и не решила «приходской вопрос», он вызывал все большее внимание к началу XX в. и занимал центральное место в церковном дискурсе во время революции 1905 г. Под давлением этих событий Синод сделал некоторые уступки, разрешив епархиальным архиереям созвать особые собрания для того, чтобы обсуждать злободневные вопросы, включая статус прихода и образование приходских советов (sic!). Год спустя Синод создал особую комиссию, которая должна была заниматься вопросом приходской реформы. Но ни эта комиссия, ни следующие за ней присутствия не достигли каких-либо результатов. Иными словами, приходской вопрос оказался не более разрешимым, чем другие «заклятые вопросы» на закате старой России. Накопилась масса дел и бумаг (всевозможные комиссии, совещания, межведомственная переписка, запросы Государственной Думы и пр.), но старый, сугубо бюрократический порядок остался нерушим. Неспособность проводить фундаментальные реформы явилась характерной чертой старого режима, особенно на его закате. В данном случае сама Церковь, которая признавала необходимость реформ, сознательно от них отказалась, главным образом потому, что это означало бы расширение полномочий рядовых мирян –«темного народа». Особенно после революции 1905 г., не только консервативные архиереи, но и даже либеральные священники боялись «демократизации» Церкви, что и по их мнению имело бы катастрофические последствия для самого духовенства.

    Революция в Церкви: Вся власть приходам!

    Православная Церковь и февральская революция

    <11>

    Революция 1917 г. охватила не только государство и общество, но и Православную Церковь. В первые недели после Февральской революции основная масса духовенства, мирян и даже большинство епископов (за исключением немногих «распутинских») восторженно встретили свержение династии Романовых и новое Временное правительство. Мало того, епархиальные власти стали созывать совместные собрания («съезды») белого духовенства и мирян: хотя съезды существовали с 1860-х гг. (как собрания епархиального духовенства для обсуждения нужд местной духовной семинарии), до 1917 г. они состояли из представителей одного духовенства. Хотя духовные лица все еще доминировали, миряне давали о себе знать и оказывали ощутимое влияние на дискуссии и решения съездов. Как правило, съезды поддерживали Временное Правительство, войну до победного конца и прогрессивные социально-экономические реформы (включая перераспределение земли, правда только на основе решений будущего Учредительного собрания, и по окончании войны). Но в первую очередь съезды занимались реформой в самой Церкви. Кроме удаления «распутинских» архиереев, съезды обсуждали разные церковные вопросы (включая «приходской вопрос»), но отложили окончательное решение до поместного собора 14 .

    Летом 1917 г.

    <12>

    Но жизнь дала о себе знать: летом 1917 г. прихожане стали утверждать свои права, тем самым создавая «двоевластие» в РПЦ: юридически центральные и епархиальные церковные институты еще господствовали, но фактически власть уже перешла в руки прихожан 15 . Весенний консенсус испарился, прихожане стали утверждать свою власть и защищать свои интересы. К концу лета «приходская революция» была в полном разгаре 16 . Таким образом, «приходский вопрос» превратился в «приходскую программу» с утверждением права мирян назначать (и изгонять) местных духовных лиц от псаломщика до митрополита, контролировать приходские деньги и отказываться от епархиальных поборов, определять местную религиозную практику (от проведения крестных ходов до прославления местных святых). К 15 августа 1917 г., когда собрался Поместный собор, в котором миряне представляли собой 53 процентов всех участников 17 , центральные церковные институты перестали функционировать или даже существовать. Переписка, собирание годичных отчетов, деятельность церковных типографий постепенно прекращались. К тому моменту, когда большевики захватили власть, верующие уже стали полными, независимыми хозяевами, местная церковь (приход) и стала Церковью с большой буквы.

    Большевики и признание приходской власти

    <13>

    Новый большевистский режим лишь официально закрепил status quo , т.е. признал децентрализацию и деклерикализацию Русской Православной Церкви. Традиционная историография, которая отражает риторику и интересы как большевиков, так и церковных элит, утверждает доминирующую роль Советской власти и тем самым недооценивает «приходскую революцию» снизу. Без сомнения, некоторые большевистские декреты (о секуляризации брака и развода, да и знаменитый декрет об отделении государства от церкви) коренным образом отвергали многовековой юридический порядок, но на самом деле, громкие большевистские прокламации лишь констатировали уже существующий факт. Таким образом, большевики признали власть прихожан. Разумеется, они не стремились к тому, чтобы демократизировать Церковь, а хотели обезглавить ее и обессилить «контрреволюционное духовенство». Подразумевая каноны современной социологии о неизбежной секуляризации, большевики ожидали, что раньше или позже миряне поймут нелепость своих религиозных предрассудок и откажутся не только от клерикалов, но и от своей веры. Гражданская война только усугубила «обмирщение» (деклерикализацию) РПЦ: к 1921 г. институционная, всероссийская Церковь по существу перестала существовать; она лишилась своих прежних богатств, земель, государственных субсидий, доходов от приходов, светских чиновников, типографий, семинарий и т.д. К 1921 г. – не только de jure , но и de facto существовала лишь приходская церковь, а не Церковь с большой буквы.

    Приходская власть в 1920-е гг.

    <14>

    С окончанием гражданской войны усилилась антирелигиозная война. Не говоря о преследовании отдельных «контрреволюционных» духовных лиц (включая самого Патриарха Тихона), следует обратить внимание на двухсторонную кампанию – изъятие церковных имуществ и «обновленческий раскол».

    <15>

    Историческая литература об изъятии церковных имуществ – якобы для помощи голодающим – очень обширна и содержательна. В последние годы исследования стали вносить нюансы в мотивировку большевистской кампании (в особенности угрожающее банкротство самого советского государство), но в основном все трактуется как конфликт между светскими и духовными элитами. Тут нужна, однако, существенная корректировка: в эту борьбу за церковные ценности надо включить и верующих. В конце концов, кампания за изъятие ценностей выявила не столько «контрреволюционность» духовенства, сколько мощь, менталитет самих прихожан: в авангарде сопротивления большевистским комиссиям по конфискации стояли не духовные лица, а верующие. Именно они, прихожане, а не духовенство, были настоящими хозяевами прихода и яростно сопротивлялись кампании по изъятию их имущества. Как объяснил один священник: «Мы теперь являемся общественными паразитами, наемниками прихода. Хозяин у нас община» 18 . Хотя Троцкий и Ленин кричали о контрреволюционном духовенстве, местные партийные и советские функционеры недвусмысленно сообщали, что сопротивление шло не со стороны клириков, а прихожан. Следующий рапорт от одной конфискационной комиссии типичен:

    <16>

    «Не успели мы войти в ограду церкви, как со всех сторон стала сбегаться публика, которая стала кричать и ругаться, указывая нам на то, что их грабят не для голодающих, а для коммунистов, которые все это спустят заграницу <...> Наконец изъятие было проведено, ценности забраны, мы их уложили на автомобиль и стали уезжать – и вдруг взрыв ругани: "грабители, воры, негодяи, подлецы". Вот крики с которыми нас проводили» 19 .

    <17>

    Миряне также играли решающую роль в знаменитом церковном расколе 20-х гг. – в борьбе между тихоновцами («староцерковниками») и обновленцами («живоцерковниками»). Историография концентрируется на вмешательстве светских властей (особенно ОГПУ) и на конфронтации церковных руководителей; по такому сценарию прихожане остаются в тени, как бы безгласными куклами-наблюдателями борьбы между чекистами, обновленческими священниками и тихоновскими архиереями. Но на самом деле именно прихожане решили исход этого конфликта: если в начале обновленцы имели практически полную монополию, через год патриаршая церковь уже доминировала, и в дальнейшем охватила все больше приходов. К концу 1920-х гг. обновленцы контролировали лишь небольшой процент приходов, притом очень малонаселенных и часто только благодаря манипуляции ОГПУ. До сих пор историки объясняют тихоновскую победу либо политическим фактором (т.е. связью между обновленцами и советской властью, особенно ОГПУ), либо религиозным моментом (народная ненависть к обновленческой реформаторской программе, например, признание женатых архиереев и критика относительно святых мощей). Но центральным фактором стало вмешательство обновленцев в приходскую жизнь, попытки восстановить контроль сверху над местными клириками. Именно эти попытки заново создать Церковь (с большой буквы) отталкивали лишь недавно получивших свои полномочия прихожан.

    <18>

    В отличие от обновленцев, самая слабость патриаршей церкви сделала ее особенно привлекательной. Ведь тихоновская церковь осталась практически без аппарата, финансовой поддержки, не говоря о юридическом признании: староцерковные архиереи попросту не могли претендовать на контроль над приходом. Самым ярким примером бессилия патриаршей церкви служит календарный вопрос: хотя Патриарх Тихон обещал ввести новый стиль, через несколько месяцев ему пришлось отказаться от этого из-за яростного сопротивления верующих. Архив его канцелярии хранит массу протестов и рапортов о том, что прихожане никак не согласны с соблюдением нового стиля, что принятие нового календаря подрывает его авторитет (по словам одного прихожанина на собрании во Владимирской епархии: «Тихон не спятился ли (я говорю по-деревенски)? Зачем он выдумал перемену старого стиля?») 20 Показательно, что, несмотря на давление со стороны Советской власти, Патриарху пришлось отказаться от нового календаря.

    «Мягкая линия»

    <19>

    Ощутив силу верующих, весной 1923 г. советская власть провозгласила «мягкую линию» в религиозной сфере. Хотя режим все еще репрессировал видных представителей духовенства, он отказался от насильственных мер против приходов и прихожан. Наоборот, центральные власти не раз приказывали местным функционерам использовать лишь агитационные и пропагандистские методы в борьбе с «суеверием». Такой подход соответствовал общей политике – «лицом к деревне» – которая была нацелена на то, чтобы смягчить недовольство среди народных масс, особенно в деревне. Таким образом в следующие четыре с лишним года власти запретили местным органам прибегать к «административным мерам» (т.е. насилию) по отношению к верующим. Даже ОГПУ защищало прихожан от насильственных мер со стороны чересчур рьяных антирелигиозных партийных и советских активистов. Например, в феврале 1925 г. ОГПУ сообщило о злоупотреблениях в двух районах, где «местные власти проводили анти-религиозную пропаганду довольно своеобразным образом: нежелавших разойтись колядников на Рождество избивали винтовками» 21 .

    Религиозный подъем, кризис в антирелигиозной политике

    Вспышка религиозности, упадок индифферентизма

    <20>

    Нетерпимость местных властей частично объясняется тем, что антирелигиозный агитпроп оказывался совершенно неэффективным, даже контрпродуктивным. Отовсюду в центр поступали крайне отрицательные оценки антирелигиозной идеологической работы. Такая безотрадная картина была обусловлена тем, что безбожники-агитаторы оказались неподготовленными, вызывая негодование, если не осмеяние, слушателей. Мало того, местные органы, уже перегруженные другими, более срочными делами, просто не были в состоянии уделять много времени и ресурсов антирелигиозной работе. Да и советы и партия были слабо представлены, особенно в деревне. Советская власть не была в состоянии противостоять влиянию мирских активистов 22 .

    <21>

    Короче говоря, мягкая линия, которая подразумевала естественную, неизбежную секуляризацию снизу, на самом деле открывала простор для восстановления традиционного народного православия вне контроля церковной элиты и партийных безбожников. Официальное признание прихода уполномочило мирян, особенно благочестивых активистов (в первую очередь церковных старост и приходской совет), тем самым давая им возможность защищать местные храмы, назначать новых священников (в основном, людей не из бывшего духовного сословия), и соблюдать местно-чтимые обычаи и святыни. По всей стране стали поступать рапорты о повышении уровня выполнения церковных обрядов, о растущем количестве финансовых пожертвований, об агрессивной защите местного священника от особых поборов и притеснений со стороны советских властей. Особенно тревожно, по мнению партийных работников, было то, что религиозный подъем проявился не только среди стариков, крестьян, и женщин, но и среди тех групп (молодежь, рабочие, мужчины), которые коммунисты считали своей социальной опорой. Особенно впечатляющими были рапорты о неофициальных церковных «чудесах», например, в 1924 г. партийные функционеры сообщили о 586 «чудесах»: новообретенные иконы, исцеления и т.д. 23 Обеспокоенная такими рапортами, Антирелигиозная комиссия в Москве (центральный орган для борьбы с церковью и религией) отправила особых представителей расследовать причины и масштабы религиозного подъема, который не только не ослаб, а наоборот, усиливался из года в год 24 . Самым поразительным был тот факт, что количество приходских церквей не только не сократилось (как следует из традицонной историографии), а увеличилось: на 9,1 процент в РСФСР (с 27126 в 1926 г. до 29584 в 1928 г.) 25 . По данным ОГПУ, активные верующие, т.е. не номинальные, а зарегистрированные члены приходских общин, несмотря на угрозы и дискриминацию, все еще составляли 41 процент всех граждан старше 18 лет 26 . Хотя религиозность в городах была ниже, но и там были признаки религиозного подъема. Вообще, уровень религиозности практически не изменился с конца дореволюционных времен: сами советские органы считали что 85 процентов всех взрослых, включая массу молодежи обоих полов, оставались практикующими верующими.

    Провал «мягкой линии» и воинствующего атеизма

    <22>

    Словом, большевистский оптимизм – представление о повсеместной, неизбежной секуляризации – оказался неоправданным. И не только не оправданным: мягкая линия и расширение полномочий прихожан привели не к упадку, а к подъему религиозности и к восстановлению морального авторитета благочестивых мирян.

    <23>

    Не только мягкая, но и «полужесткая» линия – кампания Союза воинствующих безбожников – провалилась, дав крайне скромные результаты. Как явствует из сообщений с мест, практически везде антирелигиозная деятельность безбожников была неэффективной, если не прямо контрпродуктивной. Борьба между безбожниками и верующими показала неумелость, неспособность антирелигиозников и стойкость и авторитет верующих. Хотя номинальное количество членов Союза безбожников неуклонно возрастало, сами безбожники откровенно говорили о том, что их организация существует только в отчетах, что местные филиалы ничего не делают, да и сама статистика о росте «безбожников» – выдумка 27 . Хотя партийные руководители и ОГПУ обвиняли местных функционеров в бездействии 28 , следует иметь в виду, что дело было не только в некомпетентности воинствующих безбожников, но в стойкости воинствующих верующих, которые полностью контролировали местные приходы.

    <24>

    Неудивительно поэтому, что к концу 20-х годов росла критика мягкой линии в антирелигиозной политике. Такая неудача, по мнению многих партийных деятелей, была связана с растущим влиянием контрреволюционных элементов – кулаков и попов – уже не только в деревне, но и в городах. Кризис религиозной политики в период НЭПа составлял существенный элемент общего кризиса НЭПа в 1927–1929 гг.

    Сплошная секуляризация: закрытие церквей, репрессии церковников

    Великий перелом

    <25>

    Год 1929 стал роковым в советской антирелигиозной политике: «великий перелом» распространился и на религиозную сферу, охватив не только Церковь и духовенство, но и приход и прихожан. Правда, в течение 1929 г. власти еще действовали нерешительно, предупреждая местные органы о недопущении «эксцессов», но к концу года Политбюро ликвидировало Антирелигиозную комиссию и как бы дало зеленую улицу агрессивным нападениям на религиозные общины. Ключевой была директива от 8 апреля 1929 г.: приказ провести новую регистрацию всех религиозных общин открывал тем самым возможность не признавать и попросту закрывать их. Одновременно власти стали конфисковать церковные колокола, повышать налоги на духовенство, взимать высокие суммы на страхование церквей и т. д. Но особенно показательной была новая терминология: власти стали по-новому употреблять слово «церковники»: вместо предыдущего значения (низший ранг белого духовенства, затем как собирательное слово для духовных лиц) советские и партийные органы стали называть «церковниками» активистов-мирян. Словом, новая антирелигиозная политика была направлена не только против Церкви и духовенства, но и против приходов и прихожан.

    Расцерковление и сопротивление

    <26>

    Как и в кампании за «сплошную коллективизацию», аналогичная кампания за «расцерковление» порождала как насилие сверху, так и ожесточенное сопротивление снизу. Как и раньше, церковники продолжали прибегать к легальным методам (жалобы по административным и судебным каналам; ходоки в центральные органы), протестуя против незаконных действий местных властей 29 . Показательно, что количество таких мирных административно-судебных протестов возросло более, чем в 6 раз (с 2,861 в 1928 г. до 17,637 в 1930 г.), с соответствующим ростом количества ходоков. Но миряне не всегда были мирными: с 1930 г. они стали сопротивляться и прибегать к использованию физического насилия в массовом порядке. Поражает статистика ОГПУ: по его данным в кровавом 1930 г. органы установили 1487 насильственных массовых беспорядков на религиозной почве (11 процентов всех массовых акций). Такое массовое сопротивление заставляло Центр отступать. Как и в области коллективизации, Москва настаивала на более умеренном, осмотрительном темпе в закрытии церквей 30 . В результате, к 1933 г. советским органам в РСФСР удалось закрыть только 8,3 процента всех церквей, которые еще были действующими в 1929 г. (с 29584 до 26883) 31 .

    Воинствующее расцерковление

    <27>

    Но такое перемирие продолжалось недолго: уже с 1935 г. власти возобновили атаку на приходы и прихожан 32 . В результате, через три года количество закрытых церквй подскочило с 8,1 процентов в 1933 до 63,5 процентов в 1936 г. (из всех церквей, еще существовавших в 1929 г.) и к тому же многие из «незакрытых церквей» на самом деле больше не действовали 33 . В последующие годы власти завершили свою кампанию против церквей: к началу Второй мировой войны осталось лишь 400 приходов – примерно 1 процент всех церквей в стране в канун Первой мировой войны 34 . «Расцерковление» было осуществлено почти полностью.

    Репресии против «церковников» (духовенства и мирян-активистов)

    <28>

    Но дело касалось не только храмов и колоколов: кампания репрессий охватила наряду с архиереями и священниками и «церковников»–мирян. В 1930-е годы церковники стали в авангарде церковного сопротивления, – частично из-за того, что они, а не клирики господствовали в приходах, частично потому, что ряды духовенства уже сильно поредели (в результате репрессий и добровольного сложения с себя сана), частично в результате видной роли, которую церковники играли в религиозной политике в 1936–1938 гг. Сопротивление (нередко прибегающее к насилию) закрытию церквей, требования снова открывать церкви (особенно на основе Сталинской конституции 1936 г. и во время выборов в Верховный Совет) 35 – все это убедило власти в том, что главная опора Православия – не «контр-революционные клерикалы», а верующие, ставшие уполномоченными хозяевами приходов в 1920-е годы и упорно защищавшие свои храмы. Следует подчеркнуть, что власти столкнулись с «диалектикой сопротивления»: если в начале было относительно легко закрывать церкви (особенно в городах, а также в селах, где рядом стоял другой храм), то позже стало все труднее конфисковывать храмы и распускать религиозные общины. Так, с середины 1930-х годов, антирелигиозники все чаще боролись с закаленными верующими, самыми убежденными приверженцами своего прихода, что только усиливало решимость ликвидировать приходы и репрессировать церковников раз и навсегда.

    <29>

    Все это создавало фон, на котором великий террор распространился и на верующих. Сопротивление в предыдущие годы и шокирующие результаты переписи населения 1937 г. – 57,1 процент верующих, несмотря на риск и запугивание 36 , – привели к массовым репрессиям против церковников, в первую очередь церковных старост и членов приходских советов (двадцатки) 37 . Биографии репрессированных нередко включают и мирян; статистические данные (пусть и неполные) также подтверждают, что миряне составляли значительную часть (если не большинство) репрессированных на религиозной почве 38 .

    <30>

    Хотя режим репрессировал сотни тысяч церковников, он так и не смог искоренить православие, а лишь загнал его из храмов в подпольные, неконтролируемые сферы. Сталин и его наследники частично разрешили восстановление церковных организаций (ради контроля над верующими), но расцерковленное православие все же процветало –несмотря на кампании вроде проведенной Хрущевым в конце 1950-х годов. Развал СССР открыл новую эру православия, – внеинституционного, личного, очень напоминающего то, чего мирным путем добились на Западе.

    Заключение

    <31>

    Хотелось бы вкратце резюмировать главные тезисы и аргументацию доклада. Во-первых, ввиду переосмысления концепции о секуляризации (не как дехристианизации, а как расцерковления), следует пересмотреть традиционные представления о спаде религиозности и, что особенно важно, изучать церковную инфраструктуру – приход и прихожан. Во-вторых, в отличие от Западной Европы, в России наблюдается не спад, а подъем приходской активности, самосознания и роли верующих в обществе и Церкви. В-третьих, советская власть демонтировала Церковь и репрессировала духовенство, но одновременно признавала права приходов и прихожан; такая политика способствовала не дехристианизации, а возрождению и подъему религиозности. В-четвертых, отвергая контрпродуктивную «мягкую линию», с 1929 г. сталинский режим расширил свою концепцию «расцерковления»: теперь оно было направлено не только против Церкви и духовенства, но и против церквей и мирян-активистов.

    Автор

    Prof . GregoryL . Freeze
    Victor and Gwendolyn Beinfield Professor of History
    Brandeis University (USA)
    Email: Freeze[at]brandeis.edu

    1 Настоящий доклад резюмирует обширную монографию Большевики и верующие , которая будет опубликована в серии Annals of Communism (Yale University Press). Предварительные результаты данного проекта опубликованы в следующих статьях: Von Entkirchlichung zur Laisierung: Staat, Kirche und Gläubige in Rußland // Politik und Religion: Zur Diagnose der Gegenwart / Hrsg. F.W. Graf und H. Meier. München, 2013 . S . 79-120 ; Вся власть приходам. Возрождение православия в 1920-е годы // Государство и церковь. 2012. № 3–4. С. 86–105; Subversive Atheism: From Antireligious Campaign to Religious Revival in Ukraine in the 1920s // State Secularism and Lived Religion in Soviet Russia and Ukraine / Ed. C. Wanner. Washington (D.C.), 2012. P. 27–62; Critical Dynamic of the Russian Revolution: Irreligion or Religion? // Redefining the Sacred: Religion in the French and Russian Revolutions / Ed. M. Schulze Wessel and D. Schönpflug. Frankfurt a.M., 2012. S. 51–82.

    2 См. The Decline of Christendom in Western Europe, 1750–2000 / Ed. H. McLeod and W. Ustorf. Cambridge, 2003; McLeod H. The Religious Crisis of the 1960s . Oxford, 2007; Nash D. Reconnecting Religion with Social and Cultural History: Secularization's Failure as a Master Narrative // Cultural and Social History. Vol. 1. 2004. P. 302–325; Gorski P., Altinordu A. After Secularization? // Annual Review of Sociology. Vol. 34. 2008. P. 55–85; Crockett A., Voas D. Generations of Decline: Religious Change in Twentieth-Century Britain // Journal for the Scientific Study of Religion. Vol. 45. 2006. P. 567–584; Clark J.C.D. Secularization and Modernization: The Failure of a 'Grand Narrative' // The Historical Journal. Vol. 55. 2012. P. 161–191.

    3 Правда такое расцерковление велось долго – с середины XIX, если не с конца XVIII в., но стало особенно заметным во второй половине XIX в. Например, в Германии процент причастников снизился с 58,5 процентов (1862) до 37,4 процентов (1914), а затем до 17,0 процентов (1940). См. Datenatlas zur religiösen Geographie im protestantischen Deutschland. Bd. 4 / Hrsg. L. Hölscher. Berlin, 2001. S. 696–697. См. обзор таких данных в: Smith T.W. Religious Change around the World. 2009. P. 26-346 // http://news.uchicago.edu/static/newsengine/pdf/religionsurvey_20091023.pdf [последнее посещение 27.08.2013].

    4 World Values Survey // http://www.worldvaluessurvey.org/index_findings [последнее посещение 27.08.2013].

    5 Davie G. Religion in Britain since 1945: Believing without Belonging . Oxford, 1994. P. 93–116.

    6 World Values Survey . Без сомнения следует относиться критически, а порой и скептически к таким данным. К тому же всегда надо иметь в виду разницу во времени и в пространстве. См. Brown C. The Secularization Decade: What the 1960s Have Done to the Study of Religious History? // The Decline of Christendom in Western Europe, 1750–2000 / Ed. H. McLeod and W. Ustorf. Cambridge, 2003. P. 29–46. Статистика для России является особенно проблематичной; во всяком случае нельзя принимать за чистую монету данные ни дореволюционные, ни советские, ни постсоветские, как это порой имеет место в научных трудах (к примеру Iannaccone B.L. Looking Backward: A Cross-National Study of Religious Trends. 2003 // http://www.religionomics.com/archives/archive/34/looking-backward-a-cross-national-study-of-religious-trends [последнее посещение 27.08.2013]).

    7 См. Freeze G.L. The Parish Clergy in Nineteenth-Century Russia: Crisis, Reform, Counter-Reform. Princeton (N.J.), 1984.

    8 См. Idem. Institutionalizing Piety: The Church and Popular Religion in Russia, 1750–1850 // Imperial Russia: New Histories for the Empire / Ed. J. Burbank and D.L. Ransel. Bloomington (Ind.), 1998. P. 210–249.

    9 Такие жалобы от прихожан превратились к концу XIX в. в сплошной поток. См., например, следующие дела в центральном Синодальном архиве: Российский государственный исторический архив (далее РГИА). Ф. 796. Оп. 166. Д. 1428; Оп. 168. Д. 2051; Оп. 169. Д. 2138; Оп. 171. Д. 2284; Оп. 172. Д. 172, 2451; Оп. 178. Д. 3392; Оп. 181. Д. 2765; Оп. 182. Д. 3919; Оп. 186. Д. 5656.

    10 Freeze G.L. Parish Clergy. P. 252–253.

    11 РГИА. Ф. 797. Оп. 96. Д. 5. Л. 1об.–2; Всеподданнейший отчет обер-прокурора Св. Синода по ведомству православного исповедания за 1914 г. СПб., 1916, приложение.

    12 В 1880 г. Синод создал особую комиссию для пересмотра статуса и функций церковных старост, но, как нередко в последние десятилетия старого режима, при всем многословии комиссия не добивалась никаких улучшений. См. РГИА. Ф. 796. Оп. 161. Д. 1837.

    13 Через десятилетие после того, как был выпущен устав церковных попечительств, Синод уже занимался его пересмотром – тем самым показывая, что новый институт не достигал своих целей. См. РГИА. Ф. 796. Оп. 174. Д. 1292.

    14 См. Бабкин М. Российское духовенство и свержение монархии в 1917 году. М., 2006; Он же. Священство и царство: Россия, начало XX века –1918 год. М., 2011.

    15 Миряне смогли сослаться на июньское постановление Синода (Определение Св. Синода от 17–21 июня 1917 г. об утверждении временного положения о православном приходе. Петроград, 1917).

    16 Летом 1917 г. приходская революция шла полным ходом, заставляя церковные власти отступать и признавать права и требования прихожан (см. РГИА. Ф. 797. Оп. 96. Д. 309). В апреле 1918 г. Поместный собор попытался восстановить контроль над приходами и авторитет епархиальных архиереев (например, при назначении приходского духовенства); см. Die Orthodoxe Kirche in Rußland. Dokumente ihrer Geschichte (860-1980) / Hrsg. P. Hauptmann und G. Stricker. Göttingen, 1988. S. 222–225.

    17 Дестивель И. Поместный собор Российской Православной Церкви 1917–1918 гг. и принцип соборности. М., 2008. С. 106.

    18 Державний архів Житомирської області (далее ДАЖО). Ф. Р-1820. Оп. 2. Д. 5870. Л. 298 об.

    19 ДАЖО. Ф. Р-1820. Оп. 2. Д. 5870. Л. 67.

    20 РГИА. Ф. 831. Оп. 1. Д. 192. Л. 9 (протокол собрания благочиннического округа Вязниковского уезда, Владимирской епархии, 06.11.1923).

    21 ДАЖО. Ф. Р-85. Оп. 1. Д. 320. Л. 23.

    22 Напр., см. Рапорт отдела Агитпропа в Житомирском укоме, фев. 1923 г. // ДАЖО, Ф. р-6. Оп. 1. Д. 90. Л. 4–4 об; Ср. Доклад Отдела пропаганды, 04.08.1923 // Центральний державний архів громадських об'єднань України (далее ЦДАГО України). Ф. 1. Оп. 20. Д. 1460. Л. 22.

    23 ЦДАГО України. Ф. 1. Оп. 20. Д. 1772. Л. 40–48. См. и другие рапорты там же. Д. 2007. Л. 13–14; Д. 2006. Л. 87 ob.

    24 Российский государственный архив социально-политической истории (далее РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 12. Д. 5623. Л. 43–45.

    25 Рост по всему СССР был еще выше: на 10,5 процентов (от 34796 до 38442 за тот же самый период). См. Одинцов М. Русская православная церковь в ХХ веке. М., 2002. С. 41; Государство, общество, Церковь ХХ в. / Сост. А. Беляева. Ярославль, 1999. С. 49.

    26 ЦДАГО України, Ф. 1. Оп. 20. Д. 2006. Л. 83–86.

    27 Государственный архив Российской Федерации (далее ГАРФ). Ф. Р-5407. Оп. 2. Д. 128. Л. 28–29. Литература о Союзе воинствующих безбожников очень обширная; для нового обзорa см. Слезин А. Воинствующий атеизм в СССР во второй половине 1920-х годов // Вопросы истории. 2005. № 9. С. 129–136.

    28 ОГПУ, например, утверждало, что духовенство агитировало против Советской власти во время зернового кризиса 1929 г.; см. Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД 1918–1939. Т. 2 (1923–1929) / Сост. А. Берелович, В. Данилов. М., 2000. С. 760–761.

    29 Для типичных протестов, см. Центральный государственный архив Московской области (далее ЦГАМО). Ф. 4570. Оп. 1. Д. 71; 187; 284; 292 и др.

    30 См., напр., ЦГАМО. Ф. 4570. Оп. 1. Д. 27. Л. 10; Д. 187. Л. 34; ГАРФ. Ф. р-5263. Оп. 1. Д. 32. Еще в 1934 г. ВЦИК настаивал на соблюдении законных норм при закрытии церквей; см. ЦГАМО. Ф. 4570. Оп. 1. Д. 187. Л. 24–25.

    31 Одинцов М. Государство и церковь . М., 1991. С. 55.

    32 Например, в 1935 г. прихожане подали 15560 заявлений против непомерных налогов на духовенство и закрытия церквей (ГАРФ. Ф. Р-5263. Оп. 1. Д. 21).

    33 По официальным данным, в 1936 г. одна треть «действующих церквей» на самом деле не функционировала (ГАРФ. Ф. Р-5263. Оп. 1. Д. 32).

    34 Точные данные о численности действующих церквей отсутствуют, но только несколько сот остались незакрытыми; во многих районах не действовала ни одна церковь. См . Dickinson A. Quantifying Religious Repression: Russian Orthodox Church Closures and Repression of Priests 1917–1941 // Religion, State, and Society. Vol. 28. 2000. P. 330; Одинцов М. Религиозные организации в СССР накануне и в годы великой отечественной войны 1941–1945 гг. М., 1995 . С. 6, 36–37.

    35 Freeze G.L. The Stalinist Assault on the Parish, 1929–1941 // Stalinismus vor dem Zweiten Weltkrieg: Neue Wege der Forschung / Hrsg. M. Hildermeier. München, 1998. S. 209–232, здесь S. 228–229; Осипова И.И. Сквозь огонь мучения и воды слез. М., 1998. С. 142–143, 150–151; Павлов И.В. 1937. Выборы как мистификация, террор как реальность // Вопросы истории. 2003. № 10. С. 19–37; Жуков Ю.Н. Репрессии и Конституция СССР 1936 г. // Вопросы истории . 2002. № 1. С. 3–26.

    36 Freeze G.L. Stalinist Assault. S. 228–229.

    37 Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «большим». М., 2003. С. 84, 86.

    38 Там же. C. 167–180; Shkarovskii M. Die russische Kirche unter Stalin in den 20er und 30er Jahren des 20.Jahrhunderts // Stalinismus vor dem Zweiten Weltkrieg. Neue Wege der Forschung / Hrsg. M. Hildermeier. München, 1998. S. 233–253, здесь S. 249–250.

    Lizenzhinweis: Dieser Beitrag unterliegt der Creative-Commons-Lizenz Namensnennung-Keine kommerzielle Nutzung-Keine Bearbeitung (CC-BY-NC-ND), darf also unter diesen Bedingungen elektronisch benutzt, übermittelt, ausgedruckt und zum Download bereitgestellt werden. Den Text der Lizenz erreichen Sie hier: http://creativecommons.org/licenses/by-nc-nd/3.0/de

    PSJ Metadata
    Gregory L. Freeze
    Православие, власть и секуляризация в России, 1860-1940
    Ausgehend von der revisionistischen Forschung zur “Säkularisierung”, welche den Schwerpunkt vom Nichtglauben auf die Entkirchlichung verlagert hat, analysiert die Studie den Prozess der „Entkirchlichung“ in Russland zwischen 1860 und 1940. Der Fokus liegt auf den Kirchengemeinden und deren Mitgliedern, nicht auf der institutionalisierten Kirche und den Geistlichen. Im Beitrag wird betont, dass die Religion in Russland nicht wie in Westeuropa an Bedeutung verlor, sondern eine Bewegung der Kirchengemeinden hervorbrachte, die aufgrund des Angriffs der Bolschewiki auf Kirche und Geistlichkeit in den 1920er Jahren ihren Höhepunkt erreichte. Das wiederum löste die „große Wende“ in der Religionspolitik aus: die systematische Schließung von Kirchengemeinden und Repressionen nicht nur der Geistlichkeit, sonder auch der Laienaktivisten während des Großen Terrors.
    de, ru
    CC-BY-NC-ND 3.0
    Neuzeit / Neuere Geschichte (1789-1918), Zeitgeschichte (1918-1945)
    Russland
    Kirchen- und Religionsgeschichte, Politikgeschichte
    19. Jh., 20. Jh.
    4076899-5 4073439-0 4114609-8 4049416-0 4051238-1 4257314-2
    секуляризация , sekuljarizacija, Säkularisierung Русская православная церковь, Russkaja pravoslavnaja cerkov', Russisch-Orthodoxe Kirche приход , prichod, Gemeinde духовенство, duchovenstvo, Geistlichkeit отношения государства и церкви, otnošenija gosudarstva i cerkvi, Beziehungen Staat- Kirche
    1860-1940
    Russland (4076899-5), Kirchengemeinde (4073439-0), Mitglied (4114609-8), Religionspolitik (4049416-0), Säkularisierung (4051238-1), Unterdrückung (4257314-2)
    PDF document freeze_september.doc.pdf — PDF document, 461 KB
    Грегори Л. Фриз, Православие, власть и секуляризация в России, 1860-1940
    In: Vorträge des Deutschen Historischen Instituts Moskau
    URL: https://prae.perspectivia.net/publikationen/vortraege-moskau/freeze_september
    Veröffentlicht am: 14.10.2013 13:40
    Zugriff vom: 22.01.2020 17:53
    abgelegt unter: