Direkt zum Inhalt | Direkt zur Navigation

    Ольга Кошелева: «Честь» и «порука» – гаранты доверия в России Средневековья и эпохи Просвещения

    ГИИМ: Доклады по истории 18 и 19 вв. – DHI Moskau: Vorträge zum 18. und 19. Jahrhundert, Nr. 17 (2013)

    Ольга Кошелева

    «Честь» и «порука» - гаранты доверия в России Средневековья и эпохи Просвещения


    Abstract

    The article addresses the social practices of oaths, sureties and honour and the way they were used in Russia as protection against fraud. It analyses in historical retrospect how the semantic content of the concept "honour" was transformed in the course of Russian history on the way to an understanding of honour as personal worthiness. The article specifically analyses the conception of personal "honesty" as a component of the concept honour as well as what it meant to have the reputation of being an "honourable man" ("honnête homme") as a condition for winning the trust of others. Consideration is given to concepts of honour in Russia and the way in which they differ from corresponding concepts which, in contrast, were conceptualized in moral categories ("point d'honneur") in western Europe. The author describes how sureties worked in various contexts, both in state practice and in private life, and sheds light on the way such "sureties" and "honour" were applied in different social groups as well as their significance in court proceedings.


    Резюме

    В статье рассматриваются социальные стратегии прошлого, применявшиеся в России для защиты от обмана: клятва, поручительство и честь. Анализируется понятие «честь» и его смысловые изменения в российской исторической ретроспективе, завершившиеся формированием представлений о чести как о личном достоинстве. Проанализировано осознание личной честности как одной из составляющих понятия чести. Акцентировано значение репутации честного человека как условие завоевания доверия окружающих. Прослежены отличия понимания «чести» в России от западноевропейских понятий о чести в категориях нравственности (« point d ' honneur »). Рассмотрены функции поручительства в различных обстоятельствах, его применение в государственной практике и частной жизни. Показаны механизмы действия «поруки» и «чести» в разных социальных группах, их применение в судебных процессах.



    «Но мне порукой Ваша честь,

    И смело ей себя вверяю…»

    А. С. Пушкин


    О понятии «честь»

    <1>

    «Честь» и «порука» не являются рядоположными понятиями 1 . Однако не случайно они сошлись в одной фразе письма Татьяны Лариной, взывающей не обмануть ее доверия к адресату. В качестве «защитных механизмов» против обмана, различных по своей природе, «честь» и «порука» будут рассмотрены в настоящей статье 2 .

    <2>

    Современное понимание чести относится к области морали: это − «совокупность морально-этических принципов, которыми руководствуется человек в своем поведении и которые дают ему право на уважение со стороны других людей» 3 . «Честь» как совокупность личных качеств человека не только дает право на уважение к нему, но и на доверие, поскольку на его честное слово можно положиться. Личная «честь» как категорический императив, не позволяющий обмануть, нарушить честное слово входит в относительно небольшой набор социальных практик, которые позволяют предотвращать ложь, мошенничество, обман, невыполнение обещаний. Однако применялась ли честь в качестве такой практики в эпоху российского Средневековья?

    <3>

    «Честь» в ретроспективном рассмотрении оказывается столь сложным, «многослойным» понятием, не сводимым только к моральным принципам, что некоторые современные словари даже отказываются от его определения, относя «честь» к терминам «трудно поддающимся формулировке» 4 . Действительно далеко не все смыслы, стоявшие за этим понятием в отдаленные от нас эпохи, проясняются сегодня. Согласно данным этимологии оно зародилось у славян еще в дописьменные времена 5 . В течение веков понятие «честь» и сопутствующие ему социальные практики претерпевали серьезные трансформации, поэтому определения, справедливые для одних времен, оказываются не вполне применимы к другим, и в то же время преемственность смыслов в процессе их изменений сохраняется. Чтобы понять значения слова «честь» в XVII и XVIII вв., необходимым оказывается обращение к более ранним эпохам, особенно к домонгольскому периоду.

    <4>

    Первым поставил задачу раскрыть особые смыслы понятия «честь» (и сопутствующего ему в древнерусских текстах понятия «слава») Ю.М. Лотман. Статьей, написанной в 1967 г. и основанной на текстологическом анализе «Слова о полку Игореве» 6 , он положил начало плодотворной дискуссии 7 , которая в дальнейшем опровергла его тезисы, но подвигнула историков на выявление и анализ многочисленных текстов этого периода, употреблявших слово «честь» 8 . Если эта исследовательская работа и не прояснила окончательно и однозначно того, что понимали древние русичи под словом «честь», то, по крайней мере, она определила это понимание как совершенно не совпадающее с пониманием рыцарской чести, зародившейся на основе вассально-ленных отношений.

    <5>

    Отмеченные исследователями значения слова «честь» 9 группируются следующим образом: а) социальные − выдающийся социальный статус, высота социального положения, совокупность элементов, составляющих княжескую власть б) материальные − богатство, военные трофеи, дары; в) ритуальные (или «признание высшей власти в зримых формах» 10 ) − внешний почет, формы оказания этого почета (пир, дар, награда, государево жалованье, почести, проявление радушия и др.), г) сакральные − святость, «причастность абсолютной ценности божественного» 11 , д) моральное − внутреннее достоинство. По утверждению П. Стефановича сегодня в историографии домонгольской Руси «прослеживается общая тенденция видеть в древнерусской «чести» прежде всего социальное или даже материальное содержание» 12 , отношение же «чести» к феодальной морали, на которую указывал Д.С. Лихачев, ставится под сомнение.

    <6>

    Исследователи, обращавшиеся к «чести» домонгольского периода, работали с письменными текстами, следовательно, имели дело с пластом христианской культуры. Более ранние, языческие представления славян о «чести» пока не стали предметом исследовательского интереса. Однако, исходя из сравнительных наблюдений над культурами архаических обществ, не без оснований можно предположить, что именно в языческом миропонимании лежат корни большинства вышеупомянутых смыслов «чести». Правитель в таких обществах являлся сакральным мироустроителем, организатором социума и соединением его с высшими силами. Во имя единения мира архаичная «власть окружена сакральным ореолом» и ее носители сознавались народом как те, «кому люди должны быть особенно благодарны» 13 . Такое понимание мироустройства в модифицированном виде сохранилось и по принятии христианства. Также и в Средневековой Руси «честь» являлась понятием, с помощью которого люди осмысливали социальное устройство мира, его связь с сакральным и свое место в нем. «Честь» охватывала весь мир – и людской, и горний, она его структурировала и упорядочивала.

    <7>

    Большинство исследователей домонгольской Руси сосредотачивало внимание на княжеской и воинской «чести», но очевидно, что свою «честь» имел каждый член социума, хотя и в разном количестве. Мне представляется, что «честь» можно сравнить с представлением о Божьей «благодати», которой наделялся свыше при рождении каждый человек в виде определенного иерархического положения в социуме. «Высшей» честью обладал Бог, но некоторую ее толику имел и крестьянин. Крестьянин-писатель И.Т. Посошков (ум. в 1725 г.), наставляя своего сына на тот случай, если ему в жизни придется пойти в наемные работники, то есть, по его мнению, стать на самую низшую ступень общества, выразился так: «О чести (курсив мой – О.К.) же своей, во младенчестве бывшей, нимало не скорби <...>» 14 , то есть не сожалей о своем более высоком по рождению крестьянском положении.

    <8>

    Внутри социальных групп их члены оказывались на одном уровне, располагались «в ряд» с «равными» по своей «чести» (так, записывавшиеся в городской посад, указывали, что они «хотят быть на посаде в ряд с посадскими людьми»), члены других групп оказывались «ниже» или «выше». Внутри групп существовала своя иерархия, например, по должностям и чинам. Отсюда – бесконечный «счет» между людьми тому, кто кого честью «выше», а кто – «ниже», проявлявшийся и в постоянном местничестве в верхах, и в гражданских исках о «бесчестье». Выражение «считаться между собой» означало браниться (например, «стояли на площади <…> и между собою щетались (считались − О. К.)» 15 , т.е. ругались). Чем человек был выше честью, тем большие почести ему оказывались, «честь» зримо демонстрировалась через соответствующие ритуалы и подношения. Понятие «честь», таким образом, не было только умозрительным: исходя из него, люди действовали в повседневной жизни.

    <9>

    Иерархическую социальную гармонию поддерживала и упорядочивала государственная власть: законодательные статьи оценивали «честь» каждого подданного в денежном выражении (в Х VII в. – в размерах служебных окладов). «Такая оценка личной чести, − замечает Л.А. Черная, − доказывает, что вне государства она просто не мыслилась, что человек не воспринимался как самоценная личность», и что в законодательных памятниках «<…> нигде не встречается даже намека на понимание чести как личного достоинства любого человека» 16 . Самоидентификация личности, не знавшей в крепостническом Российском государстве личного достоинства, отличалась, как обычно считается, от самоидентификации человека западной культуры, имеющего самоуважение и совсем иную «честь», понимаемую в категориях нравственности, как « point d ' honneur ». Против этой точки зрения недавно выступила американская исследовательница Ненси Колман – автор книги, основанной на судебных делах о бесчестье в Московском государстве XVII в. В русской судебной практике защиты чести она обнаружила много общего с западноевропейскими традициями. В ней Колман усматривает не только отстаивание людьми своего «места» (т.е. социального статуса), но и личного достоинства. Российское государство, по ее мнению, «было озабочено защитой личного достоинства от устной обиды и унизительного действия», а его законодательство отражало «уважение обществом достоинства, неприкосновенности и репутации личности». И «московитам, − пишет она, − так же как и испанцам, не нравились оскорбительные слова, удары палкой или камнем, ущерб имуществу или дому» 17 . С последним трудно не согласиться, однако, на мой взгляд, Н. Колман ошибочно убеждена в том, что любое агрессивное действие и каждое бранное слово являлось «бесчестьем», подлежащим судебному преследованию. Я попыталась на основе анализа таких же судебных дел показать, что в юридическом казусе «бесчестья» при подаче иска принималось во внимание далеко не всякое бранное слово. В суде, как ясно видно по судебному делопроизводству, на бумагу заносились не все подряд сказанные в конфликтах ругательства, а лишь наносившие удар именно по чести − социальному статусу. Оскорбления же типа «дурак», «урод», «подлец» и др. в судебных записях не встречаются, хотя, безусловно, они имели место в жизни. Иначе говоря, дела о бесчестье, как и родственные им местнические дела, не являются тем материалом, по которому можно судить о чести как личном достоинстве 18 . Защита чести в суде понималась исключительно как защита от оскорбления не самого человека как такового, а его статуса, охраняемого властью, являющегося частицей этой целокупной власти. Через такую «честь» происходило «причастие» каждого подданного к власти, она реально ощущалась в предоставленной возможности подать иск при ее оскорблении, и занимала огромное место в самосознании человека рассматриваемого времени.



    <10>

    Однако «совокупностью определенных морально-нравственных качеств» такая честь не являлась, и действовать в практиках, гарантирующих от обмана, она не могла. К таким практикам российского Средневековья относилась клятва, за нарушение которой следовала кара, и поручительство, когда за обманщика расплачивается другой человек. Именно они были общеупотребительными и лишь в результате долгих социо-культурных изменений дали рядом с собой место личной чести.

    О клятве

    <11>

    Клятва (или «очистительная присяга») использовалась в суде в том случае, если ни у одной из тяжущихся сторон не было ни свидетелей, ни улик 19 . Тогда тяжущиеся приводились в церковь и клялись на Евангелии в том, что говорят правду. Таким образом, они передавали сами себя на Божий суд. Клятва этого типа относилась к прошедшим событиям и была допустима. Клятва же (близкая по смыслу к честному слову), относившаяся к будущему, не была возможной, ибо считалось, что человек не мог отвечать за свои будущие поступки, ведь «человек предполагает, а Бог – располагает». Исключение составляли две особые формы клятвы – церковный обет и служебная присяга. Присяга давалась на верность выполнения своих служебных обязанностей, в том числе на верную службу государю, измена присяге сурово каралась. В 1680–1681 гг. поместные дворяне, страдавшие от злоупотреблений при земельном межевании, видели возможность их прекратить через привод межевщиков к присяге. Об этом они просили государева указа, и Боярская Дум а такое решение приняла, однако патриарх выступил против, опасаясь того, что межевщики «могут погубить свою душу, преступив через крестное целование» 20 .

    <12>

    В социальной иерархии люди более «высокой» чести и более «низкой» чести вступали в различные формы отношений: хозяина и слуги, патрона и клиента. Верность и преданность – главные качества слуги, которые контролировать было достаточно трудно. Государям все подданные присягали на верность 21 , нарушение присяги каралось законом. Опасаясь отъезда в Литву служивших ему князей, великий князь Московский не полагался на их верность клятве, но требовал подписей сотен людей в качестве поручителей за ее соблюдение. Так, за князя Михаила Глинского, сделавшего попытку отъехать в Литву, было получено после выпуска его из тюрьмы поручительство. Поручители подтверждали: «И где ся князь Михайло за нашею порукою денет, куды отъедет или збежит, ино на нас, на подручникех <…> которые в сей подручной грамоте подручилися <…> вся подрука пять тысячь рублев» (1527 г.); поручительство давали и за других князей: «А отъедет он за нашею порукою в Литву <…> ино на нас, на поручниках <…> взяти десять тысечь рублев денягъ и наши поручниковы головы во княжь Ивановы головы место» 22 (1562 г.). Спускаясь ниже по социальной лестнице, мы обнаружим, что верность государеву делу всех служилых людей подкреплялась не только присягой, но и порукой: вот поручители несут ответственность за стрельцов: «А не учнут они быти в стрельцах <…> и государево хлебное жалованье вдвое назад, и наши поручниковы головы в их головы место» 23 (1594 г.); за «даточных людей» (солдат): «Будет которые даточные люди с государевой службы сбежат, и их поручиковы головы в их головы место» (1678 г.) 24 . Точно также, нанимая во двор к себе слугу, любой хозяин требовал за него поручителей.


    Система поручительства

    <13>

    Система поруки была известна еще со времен Киевской Руси 25 . Поручительство в разных формах обнаруживало свое существование во всех случаях, где, так или иначе, возникал вопрос доверия. Поручитель требовался при каждой торгово-предпринимательской сделке, при заключении любого договора: при купле-продаже, при найме квартиры, при составлении подрядной записи, при займе, при найме на работу, при бракосочетании, при принятии сана, при выполнении государевой службы, а также в судебном процессе и проч., и проч. Поручитель должен был отвечать и перед потерпевшим, и перед судом, и перед государством вместо того лица, за которое он поручился, в случае его обмана или исчезновения, а обманщик − перед Богом и своей совестью. Такая широкомасштабная система поручительства могла успешно работать только в том случае, если было легко отыскать местонахождение поручителя, а такие возможности в России, безусловно, имелись: система прикрепления подданных к определенному месту жительства без права самовольного перехода этому благоприятствовала.

    <14>

    Порука связывала всех членов общества и с государством, и между собой. За наказуемое поведение одного должен был ответить другой, следовательно, именно он был в первую очередь заинтересован в том, чтобы такое поведение предотвратить: так организовывался эффективный социальный контроль. Он же заставлял людей постоянно оценивать друг друга с точки зрения возможности или невозможности доверия.

    <15>

    Система поручительства, не только малоизученная 26 , но и не оцененная в своем значении для доиндустриального российского общества, проходила через жизнь каждого человека, каждый, так или иначе, мог оказаться и в роли поручителя, и в роли того, за кого ручались.

    <16>

    Поручители были обязательными участниками судебных разбирательств: в «Соборном Уложении» 1649 г. отмечены все юридические казусы, в которых они требовались. В гражданском иске до того, как начать судебное разбирательство, суд давал ответчику специальный срок на поиск за себя поручителей. Система поручительства оказывалась организующим фактором в судопроизводственном процессе.

    <17>

    Поручительство оформлялось через «поручную запись», которая составлялась при нескольких свидетелях. Однако в быту часто обходились устным поручительством, но сделанным также в присутствии послухов.

    <18>

    В процессе судебных разбирательств власти всегда обращали внимание на то, чтобы поручитель был человеком уважаемым и не бедным, если речь шла о денежных вопросах. Примером может служить такой случай. Молодая вдова обвинялась снохой в растрате наследства от мужа на сумму 1061 руб., ответчица поставила за себя нескольких поручителей, но выйти из тюрьмы с их помощью не смогла. Суд постановил держать ее под караулом «для того, что поручики по оной ответчице небольшие люди, и малознакомые, и непрожиточные, и верить в таком большом иску некому» 27 .

    <19>

    Все акции купли-продажи требовали поручительства, вплоть до торговли на рынке. С обязательным участием состоятельных поручителей оформлялись денежные займы. Рассказ о такой ситуации имелся даже в чтениях из Пролога на 31 октября, в «Слове о Федоре купце, иже взимая злато у жидовина, дав поручника образ Христов <…>». Купец, потерпев кораблекрушение, вынужден был занять деньги, но не смог на чужбине найти за себя поручителя. Тогда он обратился к изображению Христа, сказав: «Сий образ Христа Бога моего всего честнейши имею и паче живота моего, сего поставляю ти поручника». Иисус исполнил миссию поручителя, вернув сполна долг Федора 28 . Так, роль поручителя, которой не погнушался и Христос, в его лице получала высокий образец для подражания.

    <20>

    Благонадежность человека также требовала поручительства. Когда в городе или селе появлялся чужой человек, местные жители должны были немедленно выяснить, кто он такой, и узнать, на кого он может сослаться как на своих поручителей. Этого не только требовало « Соборное Уложение » 1649 г., но и сами жители стремились не иметь дела с неизвестными и, тем самым, подозрительными людьми 29 . «Жилецкая порука» в Московской Руси была необходима посадскому человеку, если он приезжал по делам в другой город. Приезжий должен был быть представлен хозяином дома, в котором он остановился, десятскому, тот представлял его пятидесятскому, а последний − сотскому 30 . Люди, нанимавшиеся в чужой дом на работу, также составляли с хозяином документ − «жилую запись», − она включала в себя имена поручителей. Если работник сбегал, не отработав деньги (их обычно платили авансом) или прихватив хозяйское добро, убыток компенсировали поручители. При венчании, когда происхождение брачующихся было неизвестным, они тоже не могли обойтись без поручителей. В этом случае особенно часто встречалась «ложная порука» подкупленных свидетелей. Можно перечислить и многие другие ситуации в торговле, промыслах, посольских делах и проч., где была необходима порука: и мы не погрешим против истины, сказав, что она нужна была везде.

    <21>

    Утверждение о том, что «в жизни делового человека нет большей опасности, как поручительство за другое лицо», сказанное совсем в другую эпоху американским миллионером Эндрю Карнеги 31 , оказывается справедливым и для других времен. И в России роль поручителя за другого человека всегда была рискованной. Она могла привести к финансовому разорению, к содержанию в тюрьме и даже к гибели. Человек, согласившийся дать за другого поруку, фактически становился заложником честности этого другого. Русские люди, ручаясь за кого-либо, возможно, поминали изречение из библейской книги Иисуса Сирахова сына: «Не поручайся больше силы своей, но если уж поручился, то заботься и отдавай» 32 .

    <22>

    Упоминания людей, которых подвели те, за кого они ручались, в документах встречаются постоянно. Сбежавших должников, например, никогда не разыскивали, а сразу требовали денег с поручителей. А уж те могли сами искать своих беглецов и требовать с них компенсации: «да убытки их по суду и по сыску» (Соборное уложение, гл. 10, ст. 155).

    <23>

    Словарь В.И. Даля содержит множество пословиц на тему поруки: «порука-мука», «тот печалься, кто ручался», «кто поручится, тот и помучится», «ручаясь за друга, предаешься врагу», «порука – впредь наука», и др. Все они отражают горький опыт и муки поручительства. Они же находят свое проявление и в документальных материалах. Например, рядовое судебное дело содержит рассказ о том, как на московском рынке одна женщина продавала соболью шапочку, а другая захотела ее купить, но сказала, что прежде ей необходимо посоветоваться с мужем. Она привела продавщицу к своему двору, вывела из него за себя поручительницу − старуху, назвавшуюся ее родственницей − взяла шапку и скрылась за воротами. Вскоре оказалось, что двор − проходной, а покупательница – сбежавшая мошенница. Но в руках разгневанной продавщицы осталась старуха, которая, видимо, за деньги поручилась за случайного человека. Эта длинная и грустная история закончилась смертью поручительницы (от потрясений и побоев) 33 .

    <24>

    Проблемы более высокого уровня и значения, чем рыночные разборки, отражены в письме взявшего на себя поручительство стольника Н.П. Мельницкого – российского посланника в Крыму с 1682 г. Мельницкий писал князю П.И. Хованскому о том, что, занимаясь разменом пленных, он по его приказу «поручился хановым ближним людям по стольнике по князь Андрее Григорьевиче Ромодановском (находившемся в татарском плену – О.К.) в окупных деньгах во шти тысечах левках <…> что было ему те откупныя деньги шесть тысяч левков в Крым нынешнего сто девяностого году (1682 – О.К.) на Богоявленьев день. А тех, государь, откупных денег и по се число в Крым не присылывал <...> А мне, убогому, в Крыму за те деньги от хана чинится великая теснота и убытки». Далее Мельницкий объясняет причину того, что он взял на себя эту поруку: «А поручился я по нем, князь Андрее, ищучи твоей, государя моего, к собе милости, также чаючи и от них (от князей Ромодановских – О.К.) к собе всякого добра, а оне оказали такую ко мне милость, за сроком многое время тех денег не присылывали» 34 . Иначе говоря, не доверие к Ромодановскому привело Мельницкого к решению поручиться за него перед ханом, а «приказ» князя Хованского (видимо, неофициальный, т.е. просьба, которую нельзя не выполнить) и надежда на то, что получит отплату княжеской «милостью». В этом письме отразился процесс складывания вокруг значимой персоны круга ее приверженцев («приятелей»), имеющих более низкие чины и небольшое влияние. Суть этих отношений выражалась в формуле: «будь до меня милостив, а я тебе буду – работник» 35 . Видимо, находясь внутри такой системы отношений, невозможно было отказаться от просьбы о поручительстве.

    <25>

    Эти и многие другие примеры говорят о том, что поручительство не всегда являлось результатом доверия к человеку. Но бывали и казусы иного рода, например, случаи добровольной поруки общины за своих членов, оказавшихся в беде. Такова история стрелецкого пятидесятника из Тюмени Н. Захарова, которому было предъявлено самое страшное из обвинений: говорил «непристойные слова про великого государя». Во время следствия, которое вел воевода, к нему обратилась вся служилая верхушка Тюмени − казаки и стрельцы. Они сказали, что Захаров «доброй человек, преж сего никакого дурна и пороку за ним не было», в чем все и поручились. Сибирский приказ в Москве, получив сообщение об этом, решил Захарова не наказывать и оставить его в пятидесятниках 36 − случай беспрецедентный.

    <26>

    Таким образом, причины, по которым люди брали на себя груз поручительства, различны: «по приказу», «за мзду» и добровольное желание.


    О личной честности, репутации и славе

    <27>

    Чтобы найти добровольных поручителей, необходимо было иметь в среде ближних кредит доверия и слыть честным человеком. Поэтому система поруки с одной стороны − противоречила понятию личной чести как ответственности только за себя самого, а с другой – заставляла ценить честность и высокую репутацию.

    <28>

    Имела ли место наряду с системой поруки и иная гарантия от обмана − личная честность? Представляется, что она была нормой в кругу людей близких, тесно связанных между собой. Здесь за обман и непорядочность платилась слишком высокая цена. В каждой социальной группе существовала своя специфика спроса на доверие и формы его выражения. В дворянской среде «честность» имела значение не только внутри самой группы, но являлась залогом доверия между слугой и господином, в купечестве действовала система передачи друг другу денег и товаров на основе доверия, в семье и кругу родных – единой хозяйственной ячейке − доверие ее членов также было условием общего благополучия. Слово «искренний» с XI в. означало одновременно и «близкого», «родного» человека (от «искрь» − близко, рядом), и «чистосердечного» человека 37 . Это говорит о том, что лицо, которому могли доверять «без порук», «чисто» − в первую очередь близкий человек, родственник. Библейское изречение «копая ров искрьнему, во нь сам въпаде(т)» 38 говорило о роковых последствиях, которые влек за собой обман ближнего: обманщик терял «честь» и оказывался изгоем в своем роду. Слово «порядочный» тоже указывало на принадлежность к одному социальному «ряду», на близость по социальной группе. Таким образом, «честь» в вертикальном социальном измерении акцентировала происхождение человека, тогда как в горизонтальном социальном же измерении − среди равных себе − на первый план выходило значение репутации 39 . Эту особенность заметила и Л.А. Черная: «Если общая иерархия чести опиралась на количественный фактор, − писала она −, то частная внутренняя иерархия в рамках исконно равных прав на честь внутри одной социальной группы опиралась на качественный фактор» 40 .

    <29>

    Значение личной честности (как одной из составляющих понятия «чести») в группе правительственной верхушки отразили письма царя Алексея Михайловича (1629–1675) боярам. «Честь» являла собой символический капитал, который накапливался в боярском роду. В понимании Алексея Михайловича этот «символический капитал» дается сначала от Бога, затем − от царя, потом − укрепляется самостоятельно человеком. В письме к боярину В.Б. Шереметеву царь вопрошал: «Твоя боярская честь почему не просто?». И сам объяснял, что «честь породная», т.е. данная от Бога при рождении, остается в латентном состоянии до тех пор, пока не будет подкреплена царской властью через пожалования в чины и назначения на должности:

    <30>

    «И то ведаем мы, великий государь, что по вашему отечеству (речь идет о боярском роде Шереметевых − О.К.) боярская честь вечная, а даетца произволением великого и вечного Царя и Небесного Владыки и нашим (т.е. царским − О.К.) тленным призыванием. А и то бывает, что и господа ваши (т.е. старшие члены семьи − О.К.), имеющие родителей своих в боярской же чести, самим же и по смерть свою не приемши той чести; <…> По изволению Божию наш государский чин пребывает, и над вами, честными людьми, боярская честь совершается <…>. Не просто Бог изволил нам, великому государю и тленному царю, честь даровати, а тебе (боярину − О. К.) прияти» 41 .

    <31>

    Существует, отмечал царь, «честь» высокая и низкая, и дается она не «просто», но чем больше «честь», тем больше ответственности и обязательств перед Богом и людьми: «Молю же ся вам, не разленяйтесь, ниже унывайте, понеже суд велии бывает на великих, менший убо прощен будет и достоин милованью есть. Сильни ижь крепко истязани будут <...> » 42 .

    <32>

    Боярская «честь» и ложь для Алексея Михайловича − вещи несовместимые: «честь» непременно отнимается при обнаружении обмана (за другие проступки следуют иные наказания). Так, собственноручная помета царя о розыске над астраханским воеводой резюмирует: «а буде князь Василей солгал, и у него отнять честь, а за корысть приговорить чего доведется» 43 . Или в письме к князю И.И. Лобанову: «<…> и в том ты перед Богом <...> солгал <...> и так делают недумные люди (зачеркнуто «бесчестные люди» − О.К.) 44 <...> от века того не слыхано, чтобы природные холопи государю своему <...> писали неправдою и лгали» 45 . Здесь отражается средневековое понимание отношений между слугой и господином: на высоком месте оказывается «природный» (т.е. прирожденный) слуга, к которому господин испытывает высокое доверие, т.е. предполагает в нем наличие высоких моральных качеств, в первую очередь − верности и честности. Интересно, что и в источниках домонгольского периода обнаруживается упоминание «бесчестья», к которому привела «ложь» 46 .

    <33>

    Достойными поступками, и, в первую очередь, ратными подвигами царевы слуги могли довести свою честь до «совершенного состояния» − до славы. Князю Ю.А. Долгорукому, возглавлявшему военную кампанию, Алексей Михайлович писал: «Бог хотел тобою <…> дело в совершение не во многие дни привести и совершенную честь на веки неподвижную учинить, да сам ты от себя потерял» 47 . Как и князь Долгорукий, боярин В.П. Шереметев сам « <…> себе вечное бесчестье учинил <…>» 48 . Безусловно, пафос множества царских писем боярству был связан со стремлением объяснить, что прирожденная «боярская честь», хотя несомненно существует, но «хвалиться» ею «непристойно», ее надо подкрепить служебными заслугами.

    <34>

    Это желание получить «славу» или «вечную честь» действительно двигало боярами в их служебном рвении. Об этом писал в очень личном письме жене князь П.И. Хованский, который крайне тяготился своей воеводской службой на Дону и всеми силами стремился от нее избавиться 49 . Но все же ради «совершенной» службы, которая принесет «вечную славу» и станет «символическим капиталом» его сына и потомков, он готов был и на более тяжелый удел: «А ныне за волею государьскою, что мне велено ит(ит)ь с Дону в Запороги и быть у совершенного дела, а из Запорог итить в Крым. А есть ли что надо мною, то воля Божья и учинится, и у меня останется после меня князь Андрей (сын – О. К.), так вечная слава будет, что я был в Крыме, а то никто не бывал в Крыме от начала свету» 50 .

    <35>

    В разных социальных группах честность воплощалась в свои особые формы: купцы не стремились к славе, не защищали свою честь оружием, как дворяне, их «честь» принимала форму добропорядочности. Купеческое «честное слово» было важным залогом успешной торговой деятельности. Трудно не привести выдержку из воспоминаний сибирского купца Н. Чукмалдина, которые выходят за рамки рассматриваемого периода – они относятся к 70-м гг. XIX в. – однако, видимо, описывают сохранившиеся в Сибири достаточно архаичные купеческие отношения доверия, которые автор сравнивает с новыми – московскими.

    <36>

    «В Тюмени, − вспоминал Чукмалдин, − бывало, нужны деньги на неделю, на две, близкий человек одолжит их, если только они у него есть, на слово, без всякого документа и расписки. <…> В Москве же я встретил совсем другие отношения: здесь на первом плане, заглушая доброжелательство к другому, стояла сухая личная выгода, требовавшая всегда вексель и процент. Быть может, в больших промышленных центрах такие отношения и неизбежны, но в первое время они казались мне неприятными и уж очень эгоистичными» 51 .


    Обман как защитная стратегия

    <37>

    Если среди «своей братии» ложь и обман, невыполнение обязательств, оказывались недопустимы, то при общении с чужими, «другими», они были возможны. В такой ситуации обман принимал форму хитрости и осторожности. Для «униженных», бедных, простых людей обман являлся защитной стратегией. Изучая французскую народную сказку, Р. Дарнтон пришел к выводу о том, что обман и плутовство представлены в ней в качестве главной доблести человека. «Обман, − писал он, − вообще служит прекрасной жизненной стратегией. Более того, это единственная стратегия, доступная «маленьким людям», которым приходится смиряться с существующим порядком вещей и по возможности использовать его» 52 . Дарнтон такую «защитную стратегию» называл «французскостью», т.е. типичной чертой французской культуры в целом. Однако, видимо, она типична и для «маленьких людей» других наций, даже если она и не нашла такого яркого отражения в их сказках.

    <38>

    Подобное «обманное» поведение стало со временем называться «подлостью». Со словом «подлость» произошло то же, что и со словами «честь», «искренность», «благородство»: оно утратило явную связь с социальной группой и перешло в область нравственных понятий: «подлыми» в русском языке XI XVIII в. называли тех, кто принадлежал низам общества («под» синоним к «низ»), без каких-либо нравственных коннотаций, только позднее «подлый» приобрел значение «бесчестный».

    <39>

    Обман как защитная стратегия от «чужих» практиковался и в отношении иноземцев, попавших в Россию. Отношения доверия с ними, осложненные культурными и религиозными различиями, строились с особым трудом, и иноземцы часто отмечали, что русские не знают «чести». Об этом, например, писал сэр Энтони Ширли, англичанин, ехавший от персидского шаха Аббаса I в Европу с миссией создания антитурецкой коалиции. Он прибыл в Москву при Борисе Годунове, намереваясь далее проследовать в Литву. В Москве обещали отпустить посольство со дня на день, и эти обещания тянулись более полугода. Сэр Ширли был в бешенстве, но договориться с «московитами» никак не мог. В своих воспоминаниях он дал им следующую характеристику: «эти люди лицемерны, не следуют законам, у них нет чести; злобные, подозрительные и настолько приверженные пьянству, что уже с 9 часов утра до следующего дня с ними невозможно иметь дело; они лживы и очень жестоки» 53 . Более века спустя секретарь прусского посольства в России в петровское время И.Г. Фоккердот писал: «Ни одно из иностранных изобретений не смешит русских до такой степени, как любые разговоры о чувстве чести и попытки делать или не делать что-либо во имя чести» 54 .

    <40>

    Иноземцы, нанимавшиеся на службу российскому государю, обязательно предоставляли за себя поручителей в Иноземском приказе 55 , привозили с собой рекомендательные письма от известных особ. Без этого о службе в Москве не могло быть и речи. В петровское время контакты русских с приезжими иноземцами стали более открытыми и интенсивными, российская практика контролировать иноземцев, не доверять им, вызывал повседневные конфликтные ситуации. Так, в 1721 г. вышел указ, ставивший своей целью предотвратить отъезд иноземцев, не расплатившихся в России с долгами. Для этого заранее делалось публичное объявление: по улицам города шел барабанщик и с барабанным боем сообщал об отъезде такого-то из страны. Однако иноземцы сочли такие действия оскорбительными: прусский посланник барон фон Мардефельд подал в Сенат жалобу, узнав, что готовится такое публичное объявление об отъезде его камердинера. Видимо, подобная огласка рассматривалась как подозрение на бесчестность человека, который может уехать, не расплатившись с долгами. Русская сторона готова была выполнить просьбу барона, но взамен у него попросили «верящее письмо» за его подписью на случай, если у камердинера объявятся должники. Иначе говоря, барона хотели сделать поручителем за камердинера. Мардефельд решил, что русские над ним издеваются. После протестов барона последовал указ Сената в дальнейшем публичных объявлений не устраивать, однако «в долгах от иноземцев брать письменные поруки» 56 .


    О личном достоинстве

    <41>

    В XVIII в. в Россию проникли просвещенческие идеи, противоречившие представлениям о существовании врожденной чести. Среди них была идея равенства всех людей в момент появления их на свет – все новорожденные представляли собой tabula rasa . Идея о принципиальном равенстве всех людей, появившаяся в русской литературе XVIII в., призывала смирить гордость за свое благородное происхождение и избавиться от стыда – за убогое. Так, в учебных книгах по истории Августа Шлецера, многократно переводившихся на русский язык 57 , разъяснялось, что «все люди равны между собою», но «многие знатные и низкого состояния люди сего не знают». Например, − писал Шлецер, − жены английских купцов на острове Ямайка, не считают черных невольников за людей. «О, дуры!» − восклицал по их поводу автор 58 . Проницательный российский читатель, конечно, понимал, что об этом не ведают не только на Ямайке. Шлецерне отрицал неравенства взрослых людей в отличие от младенцев. Однако его причину он видел не в прирожденном происхождении, а, как и другие просветители, в наличии или отсутствии у человека образования. Оно формировало на своей основе «братство» равных образованных людей, в котором они доверяли друг другу.

    <42>

    Знакомство русских с западноевропейской культурой дало им образцы иных понятий о личном достоинстве, которое уравнивало людей через нравственные критерии. Как отмечает И. Рейфман, в России к концу XVIII столетия «<…> честь стала мерой равенства внутри привилегированного сословия» 59 , т.е. всего дворянства. Однако это случилось далеко не сразу. Новые представления и понятия входили в противоречие с традиционными взглядами и создавали в российском обществе разные, вступающие в конфликт друг с другом стили поведения 60 . Личное достоинство воспринималось в православной традиции как гордыня, и если его оскорбляли, то обиженный должен был по нормам душеспасительного поведения простить обидчика, не проявляя гордыни. Человек, озабоченный своей честью и достоинством, именовался спесивым. Защита личного достоинства не была общепринятым, престижным образом действий.

    <43>

    Равенство людей в православной традиции также мыслилось иначе, чем в просвещенческой – все одинаково от рождения греховны, но не все равны по своей «породной чести». Победа над собственной греховностью делала человека «благочестивым», «чистым», «чистосердечным» − именно такой человек мог рассчитывать на доверие окружающих вне зависимости от своего «чина». В новой просвещенческой парадигме место врожденных «грехов», с которыми человек боролся с Божьей помощью, заняли место «пороки», которые искоренялись образованием. Страх Божий – главное средство борьбы с греховностью, контролировавшее нравственное поведение человека, в культуре XVIII XIX вв. оказался заменен страхом утраты чести, своего «честного имени». «Честь» дворянина теперь стала зависеть от его правильного воспитания, при котором ложь и обман исключались из поведения. «Первый порок, который надлежит стараться искоренить в молодых людях, есть ложь. Этот порок поистине недостойный и неприличный молодому благородному человеку и презирается по справедливости великими людьми» 61 ; «Ложь < > это такой подлой и низкой порок, что все благородные люди гнушаются оным» 62 − писали в различных наставлениях для юношества.

    <44>

    И. Рейфман полагает, что влияние на новое понимание «чести» оказали литературные тексты: «Благодаря трагедии, − пишет она, − по-видимому, в XVIII в. сдвинулось и лексическое значение «честь»: вместо признания статуса оно стало означать нравственную и гражданскую добродетель, измена которой хуже, чем смерть» 63 . Мне представляется, что в этой перемене значения понятия «честь» особую роль сыграла воспитательная учебная литература «для благородного юношества», а также педагогическая практика.

    <45>

    Понятие о дворянской чести как одной из высших ценностей, которой следует руководствоваться в поведении, внушалось детям в Шляхетском кадетском корпусе. Отечественные традиции кадеты знали плохо, общаясь в закрытом учебном заведении в основном с иноземными учителями. По воспоминаниям выпускника Кадетского корпуса С.Н. Глинки ученики с воодушевлением внимали таким наставлениям: «храните честь, честность и благородство души, и Вы будете счастливы внутренним убеждением своей совести» 64 . Из стен Кадетского корпуса выходили переводные сочинения, в которых говорилось, например, «Рождением мы все равны, одна только добродетель в состоянии сделать различие в наших состояниях» 65 . Поскольку образование и воспитание получали в основном дети дворян, то и добродетель оказывалась свойственной в основном им. Порука стала для людей, воспитанных подобным образом, оскорбительной – теперь «порукой» являлась личная честь – «внутреннее качество дворянина, отличающее его как нравственного человека и слугу Отечества» 66 . Феномен появления в российском обществе «личной чести» как особой ценности, вокруг которой формировалось поведение людей, исключающее обман, значительно изменило это общество, сделав его более свободным от поручительства за других и более ответственным − за себя.


    Автор

    д.и.н. Ольга Евгеньевна Кошелева
    Институт всеобщей истории РАН
    Email : okosheleva [ at ] mail . ru

    1 * Статья опубликована на французском языке см. Kosheleva O .E. L'honneur et la caution: La confiance en Russie (XVIIe-XVIIIe siècles) // Cahiers du Monde russe. Vol. 50. 2009. P. 361−380 ; Я благодарю Дом Наук о Человеке ( MSH , Paris ) в предоставлении мне гранта в апреле 2008 г. для работы над проектом «Обман» и «доверие» в историко-культурном контексте

    Порука, (поручительство) относится к безличным механизмам социального контроля, «честь» − во всем множестве ее значений чаще всего персонифицирована, это – чья-то честь, в то время как порука – за кого-то.

    2 Приношу благодарность Михаилу Крому за ценные советы в работе над данной статьей.

    3 Черных П. Историко-этимологический словарь современного русского языка. В 2-х тт. М., 1993. Т. 2. С. 385.

    4 Например, «Энциклопедия "Википедия"» // http://ru.wikipedia.org [последнее посещение 25.06.2013].

    5 Этимологический словарь славянских языков / Ред. О .Трубачева. М., 1975. Вып. 2. С. 16.

    6 Лотман Ю. Об оппозиции «честь» − «слава» в светских текстах Киевского периода // Ученые записки Тартуского государственного университета. Труды по знаковым системам. Тарту, 1967. Т. III .

    7 См. Стефанович П. К спору Ю.М. Лотмана и А.А. Зимина о «чести» и «славе» в Древней Руси // Одиссей. Человек в истории.. 2004. С. 108–114.

    8 Флоря Б. Формирование сословного статуса господствующего класса Древней Руси (на материале статей о возмещении за «бесчестье») // История СССР. 1983. № 1. С. 61–74; Черная Л. Честь: представления о чести и бесчестии в русской литературе XI X V II вв. – Древнерусская литература. Изображение общества. М., 1991; Борисов С. Честь как феномен российского политического сознания. Шадринск, 2001; Стефанович П. Древнерусское понятие чести по памятникам литературы домонгольской Руси // Древняя Русь. 2001. № 2(16). С. 63–86; Он же. «Честь» и «слава» на Руси в X - начале XIII вв. Терминологический анализ // Мир истории. Российский электронный журнал. 2003. № 2. (http://www.historia/ru) [последнее посещение 25.06.2013].

    9 См. сн. 7.

    10 Борисов С. Честь как феномен. С. 3.

    11 Стефанович П. Древнерусское понятие. С. 67.

    12 Там же. С. 66.

    13 Бондаренко Д. Бенин накануне первых контактов с европейцами. Человек, общество, власть. М., 1995. С. 182.

    14 Посошков И. Завещание отеческое к сыну своему, со нравоучением < …>. СПб., 1983. С. 148.

    15 Российский государственный архив древних актов (далее – РГАДА). Ф. 285. Оп. 1. Ч. 2. Д. 1563 (Записная книга Нижнего суда, 1721 г.). Л. 5, 6 об.

    16 Черная Л. Честь. С. 75, 79.

    17 Kollmann N. By Honor Bound. State and Society in Early Modern Russia. Ithaca ( NY ), 1999; русский перевод: Коллманн Н. Соединенные честью. Государство и общество в России раннего нового времени. М., 2001. С. 70, 80, 89.

    18 Подробнее см.: Кошелева О. «Бесчестье словом» петербургских обывателей петровского времени и монаршая власть // Одиссей. Человек в истории. 2003. С . 140–169.

    19 Dewey H. and Kleimola A. Promise and Perfidy in Old Russian Cross-Kissing // Canadian Slavic Studies. Vol. 2. 1968. P. 327–341.

    20 См. об этом подробнее: Седов П. Закат Московского царства. Царский двор конца XVII в. СПб., 2006. С. 480–481.

    21 Подробнее см. Стефанович П. Давали ли служилые люди клятву верности в Средневековой Руси? // Мир истории. Российский электронный журнал. 2006. № 1. (http://www.historia/ru) [последнее посещение 25.06.2013].

    22 Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел. М., 1813. Ч. 1. С. 429, 476 .

    23 Русская историческая библиотека, издаваемая Археографическою комиссиею. СПб., 1875. Т. 2. С. 101.

    24 Дополнения к актам историческим, собранные и изданные Археографическою комиссиею. СПб ., 1862. Т . VIII. С . 120.

    25 Dewey H. and Kleimola A. Russian Collective Consciousness: The Kievan Roots // The Slavonic and East European Review. Vol. 62. 1984. P. 180−191.

    26 Проблемой поруки основательно занимались американские исследователи Дьюи Х. и Клеймола Э. См.: Dewey H. and Kleimola A. Russian Collective Consciousness: The Kievan Roots; Idem. Suretyship and Collective responsibility in Pre-Petrine Russia // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. Vol. 18. 1970. P. 337−354; Idem. From the Kinship group to Every Man His Brother's Keeper: Collective Responsibility in Pre-Petrine Russia // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. Vol. 30. 1982. P. 321−335; Dewey H. Political Poruka in Moscovite Rus' // Russian Review. Vol. 46. 1987. P. 117–134; Idem. Russia's Debt to the Mongols in Suretyship and Collective Responsibility // Comparative Studies of Society and History. Vol. 30. 1988. P. 249–270.

    27 РГАДА . Ф . 285. Оп . 1 . Ч . 2. Д. 1587 (Записная книга Канцелярии Расправных дел. 1715–1717 гг.). Л. 67 об.

    28 Державина О.А. Древняя Русь в русской литературе XIX века. (Сюжеты и образы древнерусской литературы в творчестве писателей. Пролог . Избранные тексты ). М ., 1990. С . 231–233.

    29 Kivelson V. Bitter slavery and pious servitude: Мuscovite Freedom and its Сritics // Russische und Ukrainische Geschichte vom 16. –18. Jahrhundert / Ed. R.O. Crummery. Wiesbaden, 2001. P. 115.

    30 Российское законодательство Х–ХХ веков. В 9-ти тт. М., 1985. Т. 3. С. 424–425.

    31 Карнеги Э. История моей жизни. М., 1997. С. 129.

    32 «Не поручаися выше силы своея, и аште поручишися, то пьцися яко и въдаяи» // Изборник 1076 г. / Ред. С.И. Котков М., 1965. С. 346.

    33 РГАДА. Ф. 371 (Преображенский приказ). Д. 3208 (судебное дело И. Рыбникова, 1725 г.). Л. 17–39. Подробнее см. Кошелева О. Снова Рыбников: обман и доверие // Homo Historicus. К 80-летию со дня рождения Ю.Л. Бессмертного. М., 2003. Кн. 2. С. 151–170.

    34 Частная переписка князя Петра Ивановича Хованского, его семьи и родственников / Ред. Г.Г. Лукьянова. М., 1905. С. 72.

    35 Например, в письме князю И.П. Хованскому от С. Ловчикова: «пожалуй, государь, милость свою покажи, а за твое, государя моего, жалованье я тебе работник». Там же. С. 68.

    36 Акишин О. Полицейское государство и Сибирское общество. Эпоха Петра Великого. Новосибирск, 1996. С. 19.

    37 Словарь древнерусского языка ( XI XIV вв.) / Ред. Р.И. Аванесова. М., 1991. Т. IV . С. 169–170.

    38 Там же. С.170.

    39 Слово « р епутация», однако, не имело точного эквивалента в русском языке допетровского времени. Это понятие наиболее близко к русскому «чистый», «чистосердечный», «порядочный».

    40 Черная Л. Честь. С. 63.

    41 Царь Алексей Михайлович. Грамота к боярину В.Б. Шереметеву // Записки Отделения русской и славянской археологии императорского Русского археологического общества. СПб.,1861. Т. 2. С. 751–755.

    42 Царь Алексей Михайлович. Грамота к боярину Г.Г. Ромодановскому // Там же. Т. 2. С. 773 (перевод: «Умоляю вас, не ленитесь, не унывайте, поскольку суд великий бывает на великих, меньший же прощен будет и помилован. Сильные же крепко испытаны будут»).

    43 Царь Алексей Михайлович. О каких делех говорить боярам // Там же. . Т. 2. С. 734.

    44 Примечательно, что слова «бесчестный» и «недумный» мыслились царем синонимически.

    45 Царь Алексей Михайлович. Грамота к окольничему князю И. И. Лобанову Ростовскому // Записки Отделения русской и славянской археологии императорского Русского археологического общества. СПб., 1861. Т. 2. С. 742–744.

    46 Стефанович П. Древнерусское понятие чести по памятникам литературы домонгольской Руси. С. 77.

    47 Царь Алексей Михайлович. Грамота к боярину князю Ю.А. Долгорукому // История России с древнейших времен, М., 1961. Т. 6. С. 47.

    48 Царь Алексей Михайлович. «Грамота к боярину В. П. Шереметеву» // Записки Отделения русской и славянской археологии императорского Русского археологического общества. СПб.,1861. Т. 2. С. 736–737.

    49 Князь И. П. Хованский писал по этому поводу: «и я бы последнюю рубашку с себя отдал,/чтобы/ не у дела быть» // Частная переписка. С. 28.

    50 Там же. С. 29.

    51 Чукмалдин Н. Мои воспоминания: Избранные произведения. Тюмень, 1997 . С. 182–183. Благодарю Ю.М. Гончарова за указание на этот текст.

    52 Darnton R. The Great Cat Massacre and other episodes in French cultural history. New York , 1984; русск. пер.: Дарнтон Р. Великое кошачье побоище и другие эпизоды из истории французской культуры. М ., 2002. С . 76.

    53 "Le Peso Politico de Todo el Mundo" d'Anthony Sherley ou un aventurier anglais au service de l'Espagne / Ed. X.-A. Flores. Paris, 1963. Цит. по: Davies D. Elizabethans Errant. Ithaca (NY),1967. P. 122. Перевод автора – О.К.

    54 Фоккеродт И.-Г. Россия при Петре I . Пер. с нем. А.Н. Шемякина // Чтения Общества Истории Древностей Российских. 1874. Кн. 2. С. 109.

    55 За указание на этот факт благодарю Т.А. Опарину.

    56 РГАДА. Ф.248. Записная книга Сената. № 1206, Л. 325–406.

    57 «Введение в историю для детей» Августа Шлецера существует по меньшей мере в трех различных переводах на русский язык, сделанных в 1780-е гг.

    58 Шлецер А. Предуготовление к истории для детей, пер. с нем. Дм. Риттрслебена. М., 1788. С. 8.

    59 Reyfman I. Ritualized Violence Russian Style: The Duel in Russian Culture and Literature. Stanford ( Calif .), 1999; русск. пер.: Рейфман И. Ритуализированная агрессия. Дуэль в русской культуре и литературе. М., 2002. С. 43. О становлении понятия личной чести в России XVIII в. подробнее см. там же. С. 40–44.

    60 Конфликт между «чинопочитанием», которого придерживается старое поколение, и личной честью, которой бредит молодежь, отражен Александром Грибоедовым в пьесе «Горе от ума».

    61 Меза С. Воспитание детей, как физическое, так и нравоучительное, описанное господином де Мезою, доктором португальским и 16-летним практиком в Копенгагене. Пер. с фр. М. Г. СПб., 1780. С. 105.

    62 Училище юных девиц ле Пренс де Бомонт. М., 1784. С. 105.

    63 Рейфман И. Ритуализированная агрессия. С. 138.

    64 Глинка С. «Записки», в Золотой век Екатерины Великой. Воспоминания / Ред. В.М. Бокова и Н.И. Цимбаев. М., 1991. С. 57–58.

    65 Меза С. Воспитание. С. 11.

    66 Рейфман И. Ритуализированная агрессия. С. 42.

    Lizenzhinweis: Dieser Beitrag unterliegt der Creative-Commons-Lizenz Namensnennung-Keine kommerzielle Nutzung-Keine Bearbeitung (CC-BY-NC-ND), darf also unter diesen Bedingungen elektronisch benutzt, übermittelt, ausgedruckt und zum Download bereitgestellt werden. Den Text der Lizenz erreichen Sie hier: http://creativecommons.org/licenses/by-nc-nd/3.0/de

    PSJ Metadata
    Olga Koseleva
    «Честь» и «порука» - гаранты доверия в России Средневековья и эпохи Просвещения
    Gegenstand des Beitrags sind die sozialen Strategien der Vergangenheit , die in Russland zum Schutz vor Betrug angewendet wurden: Eid, Bürgschaft und Ehre. In historischer Retrospektive werden der Begriff „Ehre“ und seine inhaltliche Transformationen in der russischen Geschichte analysiert, die .D in Vorstellungen von Ehre als einer persönlichen Würde mündeten. Im einzelnen werden das as Bewusstwerden der persönlichen „Ehrlichkeit“ als Teil des Begriffes Ehre analysiert sowie die . die (Bedeutung des Rufes eines „ehrenhaften Menschen“ als Bedingung für die Erlangung des Vertrauens anderer dargestellt. Außerdem wird herausgearbeitet, wie sich Ehrkonzepte in Russland von westeuropäischen Ehrbegriffen und ihren moralischen Kategorien (“point d’honneur”) zu unterschieden.Die Funktionen der Bürgschaft in unterschiedlichen Kontexten : ihre Anwendung in der staatlichen Praxis und im privaten Leben. Die Funktionsmechanismen der „Bürgschaft“ und der „Ehre“ in verschiedenen sozialen Gruppen und deren Anwendung in Gerichtsverhandlungen wurden (ebenfalls) beleuchtet.
    de, ru
    CC-BY-NC-ND 3.0
    Frühe Neuzeit (1500-1789), Frühes Mittelalter (600-1050), Hohes Mittelalter (1050-1350), Spätes Mittelalter (1350-1500)
    Russland
    Sozial- und Kulturgeschichte
    Mittelalter, Neuzeit bis 1900
    4076899-5 4069720-4 4130767-7 4237423-6 4055903-8 4056666-3 4190296-8
    честь, čestʼ; Ehre порука; poruka; Bürgschaft обман; obman; Betrug доверие; doverie; Vertrauen личное достоинство; ličnoe dostojnstvo; persönliche Würde
    500-1800
    Russland (4076899-5), Bürgerliches Recht (4069720-4), Ehre (4130767-7), Ehrenkodex (4237423-6), Sozialverhalten (4055903-8), Staatsrecht (4056666-3), Würde (4190296-8)
    PDF document koseleva_ehre.doc.pdf — PDF document, 613 KB
    Ольга Кошелева: «Честь» и «порука» – гаранты доверия в России Средневековья и эпохи Просвещения
    In: Vorträge des Deutschen Historischen Instituts Moskau
    URL: https://prae.perspectivia.net/publikationen/vortraege-moskau/koseleva_ehre
    Veröffentlicht am: 31.07.2013 14:50
    Zugriff vom: 17.09.2019 16:30
    abgelegt unter: